Экспедиции Петербургской Академии Наук в XVIII веке – организация науки и столкновение культур

Экспедиции Петербургской Академии Наук в XVIII веке – организация науки и столкновение культур

На протяжении XVIII века Санкт-Петербургская де сиянс Академия Наук направила в Сибирь несколько больших экспедиций. Самые значительные из них – экспедиция Даниила Готлиба Мессершмидта (1719-1727 годы); Первая Камчатская экспедиция (1725-1732) и Вторая Камчатская экспедиция (1733-1743). Экспедиция Академии Наук П.С. Палласа (1768-1774) охватывала Поволжье Новороссию, Урал и казачьи области

Задачу экспедиций можно определить как энциклопедическую и цивилизаторскую. Масштаб поставленных задач оказался таков, что ни одному из участников этих экспедиций не удалось полностью опубликовать привезенные коллекции и материалы.

«В круг вопросов, которыми он [Мессершмидт – А.Б.] должен был заниматься, входили: описание сибирских народов и исследование их языков, изучение географии, естественной истории, медицины, памятников древности и «прочих достопримечательностей» края»1.

Экспедиции сосредоточили в Петербурге колоссальные естественно-исторические и этнографические коллекции, картографические материалы, геодезические вычисления, филологические записи, в том числе по сибирским языкам и истории народов Сибири.

Изучение этих коллекций оказало большое влияние на развитие науки в России2, в том числе на развитие географии3.

Объем привезенного материала оказался таков, что исследователи физически не успевали осмыслить его, описать, пустить в научный оборот. Мессершмидт, по его собственный словам, «не описал и половины»4 привезенных коллекций.

Из 12 известных работ Миллера, он не успел закончить три самые фундаментальные, в том числе «Общую географию Сибири».

Пример самого полного осмысления результатов путешествия дает работа П.С. Палласа, одна из книг которого представляла не только академический интерес5. Возможно, сыграла роль более долгая жизнь этого выдающегося ученого.

Цель была – изучить природу и хозяйство России, чтобы помочь правительству освоить ее, в том числе отдаленные области, и привести их к цивилизации.

В середине XVIII цивилизация – тогда говорили «просвещение» – проникла разве что в Петербург, начала изменять Москву и крупные губернские города. Но основная территория России XVIII столетия оставалась мало исследованной.

Сибирь вообще была известна не больше, чем Амазония. Ходили слухи о впадении в спячку ее жителей, об одноногих и мохнатых людях и так далее. Даже в книгу коммодора Дж. Перри вошли сведения про изобилующие бегемотами воды реки Лены. Коммодор перепутал бивни моржей и клыки бегемотов что поделать… и сделал чересчур далеко идущие выводы, рассказывал чуть ли не о виденных им своими глазами бегемотах.

Но даже в густо населенных и хозяйственно освоенных Поволжье и на Северном Кавказе экспедиция П.С. Палласа шла по совершенно неизученной территории. Она описывала «с нуля» геологическое строение, животный и растительный мир, природные богатства, горную промышленность, сельское хозяйство и образ жизни населения. Стиль этих описаний мало отличается от описаний Индии или Китая британскими исследователями, или Западной Африки французами.

Материалы, полученные экспедициями Академии наук, сыграли гораздо большую роль в развитие всей европейской науки, чем часто принято полагать. Не только Европа шла в глубины России, но и глубинная Россия изменяла европейскую науку.

В качестве примера – исследование знаменитого метеорита «палласово железо», Метеорит найден местным кузнецом Медведевым в 1749 году, и привезен Петром Симоном Палласом в 1772 году в Петербург.

Именно после исследования «палласова железа» и других космических объектов в Петербурге выдающийся немецкий ученый Эрнст Флоренс Хладни из старинного города Виттенберг разработал свою теорию происхождения метеоритов и их возгорания в плотных слоях атмосферы. Он издал свою книгу, посвященную этому вопросу, в Риге в 1794 году.

Напомню: в это самое время французская Академия Наук устами Мирабо вещала, что «с неба никогда не падают камни, потому что на небе нет камней». Книгу Э.Ф. Хладни перевели на французский только в 1827 году, когда французы слегка пришли в норму.

Трудно найти лучший пример того, как полезна интернациональная наука, объединившая в Санкт-Петербургской Академии наук людей разных народов, и давшая им колоссальные возможности. И какой невероятный вред проистекает от «борьбы за прогресс», «борьба с предрассудками простого народа», лозунгов «раздавите гадину» и прочего опасного сюрреализма.

После М.В. Ломоносова полагалось считать, что немцы в Академии Наук мешали развитию русской науки, не пропускали русских к вершинам образования, и что русская ученость пробивала себе дорогу в неустанной борьбе с немецкой.

Не будем идеализировать нравы Петербургской Академии Наук. Но вот национальные проблемы, говоря мягко, сильно преувеличены. Немецкие ученые реально выступали учителями россиян, что хорошо видно уже на примере самого М. Ломоносова: Михаил Васильевич стал адъюнктом Академии Наук после того, как проучился пять лет в Германии (1736-1741) у физика и философа Вольфа и химика и металлурга И. Генкеля.

Можно за уши притянуть «русофобию» к некоторым высказываниям Иоганна Георга Гмелина, писавшем о «скотской тупости» проводников-казаков в Сибири и о «свинских нравах» в грязных избах русских туземцев Урала и Сибири.

Характерно, что книга Гмелина до сих пор не переведена на русский язык1, – русские на нее обижаются. Еще более характерно, что никто никогда не пытался опровергнуть содержащихся в ней фактов.

Но и Гмелин никогда не пытался мешать русским продвигаться по службе, и не считал русских сотрудников экспедиции чем-либо ниже и хуже немцев.

Одна из причин, по которой труд П.С. Палласа «Флора России» первоначально вышел на латинском, а не немецком языке – попытка сделать книгу одинаково доступной для ученых обоих национальностей.

На примере Академических экспедиций как раз очень легко проследить, как русские имена мелькают все чаще, а немецкие – все реже. Если в начале-середине XVIII века осмысление накопленных материалов оставалось в основном прерогативой немцев; русские чаще были руками, а не головой экспедиции, то в самом конце XVIII столетия это уже не так.

Интересно, что убедительные доказательства существования пролива между Азией и Америкой были получены как раз русскими; Беринг, чье имя носит пролив сегодня, проплыл между Азией и Америкой, не заметив. А в 1732 году одновременно видели берега Азии и Америки и даже наносили их на карту подштурман Иван Федоров и геодезист Михаил Гвоздев. П.С. Паллас отмечал это обстоятельство, причем с явным удовольствием. Видимо, русские казались ему удачными учениками

Классические обвинения в «норманизме» Байера и Миллера лишены каких-либо оснований. Книга Миллера по истории Сибири до сих пор служит образцом академического исследования. В ней нет ни единого неуважительного слова о русском народе и русской истории1.

Утверждения о несамодостаточности русской истории, ущербности русских или их зависимости от «германского гения» в трудах Байера и Миллера отсутствуют. В сущности, эти высказывания приписал им Ломоносов, и с целью политической. Борьба с «норманизмом» стала козырной картой, позволившей Ломоносову сделать карьеру в первые годы правления Елизаветы Петровны. Став борцом против дискриминации русских, М.В. Ломоносов получил прямой допуск в царский дворец и смог распределять средства Академии, определяя, чьи исследования достойны финансирования, а чьи – нет.

Приходится сделать вывод: немцы в качестве врагов и выдумки про «норманизм» понадобились Ломоносову, ученику немцев и мужу немки для того, чтобы укрепить свои позиции в Академии Наук.

История экспедиция Петербургской Академии Наук в глубины России и в Сибирь показывает нам не противостояние немцев и русских, а два совсем других противостояния:

1. Русские и немецкие ученые испытывали на себе сильное и недоброжелательное внимание Франции.

Жозеф Никола Делиль, член Петербургской АН в 1726-1747 годах, позволил себе поступок, совершенно немыслимый для немецкого ученого: в 1739-1740 он заведовал Географическим департаментом АН, и сознательно затягивал составление «Атласа Российского», который вышел в 1745 году, после отстранения Делиля.

Одновременно Ж.Н. Делиль тайно отправил во Францию ряд карт и материалов Камчатских экспедиций, и без согласия АН опубликовал эти карты. Причем приписал все открытия и составление карт выдуманному им испанскому адмиралу де Фонта. Пусть будет чья угодно заслуга, только бы не россиян!

Делиль совершенно справедливо был лишен пенсии, назначенной после ухода из Академии в 1747 году, но книга-то его вышла…

Что до самого Атласа, то передам слово великому математику Леонарду Эйлер, в это время русскому академику: «многие карты атласа не токмо гораздо исправнее всех прежних русских карт, но еще и многие немецкие карты далеко превосходят». И: «кроме Франции ни одной земли нет, которая бы лучшие карты имела»2.

Вероятно, ревность к работе такого класса и побудила Делиля к совершению явного преступления.

2. Петербургские ученые сталкивались в Сибири с местной «туземной» культурой – причем в одинаковой степени с русской и с инородческой.

Часто в справочниках и сочинениях исследователей получается примерно так, что само по себе появление русских означало включение местных культур или азиатских территорий в круг европейской цивилизации. Практически же русское население Сибири в XVIII веке оставалось носителем локальной московитской цивилизации3, – несколько более высокой, чем местные культуры, но все же сильно уступавшей культурам европейских народов.

Во всяком случае, крестьянское и промысловое населения Сибири не проводило ее научного исследования. Знания русских о минеральных богатствах Сибири, ее животном и растительном мире могли быть весьма обширными – как и у местных народов. Но сведения эти были, конечно же, совершенно бессистемными, и никак не были связаны с достижениями европейской науки.

Карты, порой довольно точные, не были снабжены сеткой меридианов и параллелей, и содержали грубые ошибки во всех деталях, кроме необходимых для составителя и пользователя. За пределами известных речных путей, разведанных волоков и освоенных земель лежала terra incognita, где русские не появлялись никогда, или проходили раз в десятилетие.

Столетием раньше, в середине-конце XVII века точно так же ученые немцы из университетов изучали север и восток собственной страны, Пруссию и Померанию. Немцы, обитавшие в этих краях, отвоеванных у славян в XIII-XIV веках, вели образ жизни людей аграрно-традиционного общества. Науки и городского образа жизни они не знали. Немецкие ученые изучали природу своей страны, наносили на карту географические пункты, составляли словари местных диалектов немецкого языка, вычленяя в них славянские слова, собирали сказки и легенды.

Об этой работе ученых Германии XVII века участники Великой экспедиции не могли не знать. И немецкий, и русский ученый вполне мог осмысливать свою работу в Сибири, как продолжение такого рода деятельности, уже на территории другой страны и другого государства.

Местное русское население не всегда хорошо встречало экспедиции, а сами они весьма по-разному отзывались о местном населении и местных обычаях1.

И для русских жителей, и для туземцев Сибири участники экспедиций были «большими начальниками из Петербурга», а сами экспедиции – какой-то непонятной для простого человека инспекцией. Начальству принято дарить подарки. Сначала Даниил Готлиб Мессершмидт отказывался от подарков, но уже весной 1720 года, перед приездом в Красноярск, понял прелесть такой поддержки населения: ведь его экспедиция располагала лишь самыми незначительными средствами.

Под конец пути Мессершмидт вел себя очень непринужденно: составлял список того, что хотел бы получить в качестве подарка. В списки он включал гвозди, ножи, муку, соль, копченое и соленое мясо, чистое полотно и так далее. То есть фактически под названием «подарки» облагал местное население своеобразным налогом. Впрочем, обе стороны обычно оставались довольны. Мессершмидту даже жаловались на местное начальство и просили принять меры.

Примерно так же поступали И. Стеллер, Д.Л. Овцын, С.П. Крашенинников, С. И. Челюскин. Вообще все члены экспедиций вовсе не считали себя ровней местному населению. В их поведении ясно видна одна и та же тенденция, независимо от их национальности.

Приехав в Енисейск, Даниил Мессершмидт даже не зашел к местному губернатору. Когда же губернатор, вопреки всякому представлению о должном, первым нанес ему визит, Даниил Готлиб не нашел времени его принять – писал дневник, разбирал коллекции.

Но точно так же и Харитон Прокопьевич Лаптев не явился к якутскому воеводе, а потом ругал его «драконом» и «аспидом», требуя предоставить экспедиции лодки.

И. Стеллер велел городскому голове Нерчинска держать свечку над столом, где были разложены коллекции: хотел закончить работу.

С.П. Крашенинников побил палкой наказного атамана за «дерзость».

В глазах тогдашнего русского общества поведение «экспедишников» выглядело как высокомерие и зазнайство (впрочем, простительное и даже естественное для начальства).

Но может быть и другое объяснение: судя по всему, члены экспедиций последовательно осмысливали самих себя как носители позитивного знания и прогресса, а своим научным занятиям придавали исключительное значение.

Сибиряки же, и вообще жители глубинной России, независимо от национальности, были для них туземцами, которых с одной стороны необходимо цивилизовать, с другой – допустимо всячески обижать и даже поколачивать, если того требуют интересы дела.

Фактически сталкивались не иноземцы и русские, и не жители столицы с провинциалами, а люди двух разных цивилизаций. Европейцы из Петербурга, немцы и русские в одинаковой степени, проявляли как снобизм колонизаторов, так и пафос цивилизаторов. Одновременно европейцы продолжали разборки между собой (история с Делилем). Население же России – и тоже независимо от национальности – выступало в роли туземцев, подлежащих перевоспитанию, «исправлению», и просвещению.

При этом Санкт-Петербург выступал в роли цивилизационного центра, а Россия – в роли его периферии. Из Петербурга шли импульсы развития, в Петербурге замыкались информационные цепочки, сосредоточивались основные интеллектуальные силы.

Эта работа коллективного «цивилизатора» не пропала даром. В XIX веке, особенно во второй его половине, провинциальная Россия уже не воспринимала себя как пассивный объект импульсов из Петербурга. Выросли провинциальные научные школы, которые институализировались вокруг местных музеев и университетов. В Европейской России этот процесс начался еще в начале XIX столетия открытием Казанского (1804) и Киевского (1834) университетов и Ришельёвского лицея в Одессе (1817).

В Сибири до открытия университетов дошло только в ХХ веке.

Вложения

Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *