Гражданская солидарность в российском обществе

Гражданская солидарность в российском обществе

В данном монографическом исследовании рассматривается такой социологический феномен как гражданская солидарность, который представлен здесь через потоковую модель консолидации. В работе проанализирована интеграционная специфика современного российского общества, которая раскрывается посредством включения в исследовательскую методологию понятия социальной аномии, как категории комплементарной социальной солидарности. В работе представлены результаты эмпирического исследования, позволившие охарактеризовать векторную структуру гражданской солидарности и выделить факторы, препятствующие её реализации в российском обществе.

Монография предназначена для специалистов в сфере управления социальными процессами, студентов и преподавателей в области социальных наук, специалистов-обществоведов и всех интересующихся проблематикой гражданской интеграции

 

ББК 60.54УДК 316 C-32

Сердюков Б. В.

С-32 Гражданская солидарность в российском обществе — СПб.: Аналитическое агентство «Сфера», 2018. — 132 с

ISBN 978-5-6041050-1-6

 

Reference

CIVIC SOLIDARITY IN THE RUSSIAN SOCIETY

This book is concerned with the civic solidarity phenomenon. A multi-dimensional social consolidation model of this social phenomenon is provided. The book analyzes certain specific aspects of the modern Russian society integration. This analysis is based on the methodology that includes the concept of social anomie as a complementary element of the social solidarity. The original research allowed to describe the vectorial structure of civic solidarity and determining those forces that interfere with its development in the Russian society.

This book is intended for specialists in the area of public and social relations, students and teachers of social sciences, and anyone interested in the problems of social integration.

ВВЕДЕНИЕ

Необходимость изучения проблематики гражданской солидарности продиктована продолжающимся негативным влиянием кризиса социальной интеграции на солидарные аспекты диспозиционной структуры россиян в отношении их гражданской позиции. Происхождение этого кризиса принято связывать с реформами постперестроечного периода, относящимися к XX в. Необходимость имплементации в обществе либерально-рыночной общественной программы гражданского участия была вызвана потребностью построения гражданской солидарности нового типа, соответствующей общему концепту привносимых в то время изменений. Неотложность названных преобразований усиливалась утратой договорённостей относительно принципов общественного самоуправления, до того времени существовавших между советскими гражданами.

Большинство интеграционных, стабилизационных и общест­вен­но-дисциплинарных мероприятий, осуществляемых российскими властями в течение минувших 25 лет, оказали заметное воздействие на общество, позволив ощутимо снизить негативные последствия социальной аномии; последняя наиболее остро захлестнула постперестроечную Россию в 2005 году. Рост социальной аномии выразился, главным образом, в катастрофической криминализации всех сфер радикально реформируемого общества. В то же время предпринимаемые государством усилия, направленные на привлечение россиян к участию в гражданских институтах, гарантированных новой моделью общественного устройства, и по сей день так и не находят широкого отклика со стороны самих граждан.

В связи с вышесказанным, проблематика гражданской интеграции всё чаще привлекает повышенное к себе внимание со стороны социологического сообщества, однако аналитический фокус в большинстве исследовательских проектов ограничивается рамками идеально-типической модели общества, выраженной в таких категориях, как «гражданская самоидентификация», «средний класс», «гражданские компетенции», «гражданское общество», «социальная ответственность бизнеса», «ответственность и рефлексивность власти» и т.д. В рамках подобного подхода наблюдается игнорирование концептуальных факторов социальной аномии, допускающей принципиальную возможность непринятия общественностью той парадигмы гражданского участия, которая декларируется властью. Введение же в теоретический арсенал социологии такой исследовательской категории, как гражданская солидарность, позволяет преодолеть названную выше ограниченность, поскольку перемещает исследовательский фокус на процессы взаимной интеграции гражданина и общества.

Гражданская солидарность как социологическая категория предполагает эмпатическое восприятие государственной ценностно-нормативной системы в качестве своеобразной коммуникационной среды, внутри которой люди солидаризируются друг с другом посредством государственно-правовых институтов. Соблюдая законы, соглашаясь с принципами социального контроля, институционально воздействуя на содержание юридически закреплённых социальных норм, человек проявляет гражданскую солидарность. Дезинтеграция же внутри названной системы координат даёт основание говорить о наличии аномической симптоматики, а следовательно, о присутствии в обществе системных проблем социетальной интеграции. В связи с этим состояние гражданской солидарности в норме должно быть объектом повышенного интереса со стороны органов государственной власти, поскольку редуцирование хотя бы одного из её компонентов будет явно свидетельствовать об угрозе возникновения социоэнтропийных процессов.

Для российской действительности необходимость формирования гражданской солидарности представляется наиболее актуальной по двум основным причинам. Во-первых, усиление такого вида солидарности будет способствовать преодолению существующего расхождения между нормативно-правовой основой общественных отношений, декларируемой государством, и теми отношениями, которые реально складываются в обществе. Во-вторых, укоренённая гражданская солидарность должна содействовать формированию той национальной социальной среды, которая способна поддерживать необходимый интеграционный баланс, несмотря на давление глобализационных процессов, что протекают в контексте становления новых форм информационного общества.

В первой главе настоящей работы представлен анализ теоретических подходов к определению природы социальной солидарности как социологической категории. На основании исследования проблематики гражданской интеграции и анализа существующих в социологии подходов к изучению гражданской солидарности, дается авторское определение социальной солидарности, а также обосновывается целесообразность использования категории социальная аномия. В этой же главе проводится анализ гражданской солидарности, характерной для современного российского общества. Анализ основан на данных, содержащихся в исследованиях, которые посвящены проблематике гражданской интеграции и социальной аномии.

Во второй главе монографического исследования проводится теоретический анализ гражданской солидарности как составляющей общественной безопасности и формируется методологический конструкт, необходимый для её эмпирического исследования в этой области. Представлены как результаты поквартирного опроса, позволившие автору описать векторные характеристики гражданской солидарности в сфере общественной безопасности, так и результаты фокусированных групповых интервью. Последние результаты характеризуют субъективно значимые факторы социальной дезинтеграции, препятствующие проявлению гражданской солидарности в этой области.

 

Глава 1.

 ТЕОРЕТИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ГРАЖДАНСКОЙ СОЛИДАРНОСТИ

 

1.1. Социальная солидарность в социологической теории

Проблематика социальной солидарности была актуальна уже для античных мыслителей. Ещё Платон отмечал в своих диалогах, что единство переживаний между гражданами одного полиса может быть достигнуто только в случае, если большинство из них разделяет схожие по содержанию ценности. Объясняя солидарную природу полиса, философ заключал, что «…связует его общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет. А обособленность в таких переживаниях нарушает связь между гражданами, когда одних крайне удручает, а других приводит в восторг состояние государства и его населения»[1].

Обращался к теме общественной сплочённости и Аристотель, который делал особенный акцент на естественном характере солидарных отношений. В своих рассуждениях он утверждал, что «…государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, — либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек»1. В рассуждениях как Аристотеля, так и Платона государственное и общественное выступают как явления тождественные, внутри которых люди объединяются для приобретения каких-либо благ. В тоже время Аристотель большое значение в вопросе становления государства придавал также и внутреннему гражданскому диалогу. Так, в своей «Политике» он отмечал, что государство «…появляется лишь тогда, когда образуется общение между семьями и родами ради благой жизни, в целях совершенного и самодовлеющего существования. Такого рода общение, однако, может осуществиться лишь в том случае, если люди обитают в одной и той же местности и если они состоят между собой в эпигамии»[2].

В переломную эпоху XVI–XVII вв. проблематика солидарного общества раскрывалась в контексте формирования концепции «Общественного договора», необходимость которой была обусловлена обострением внутренних противоречий, присущих феодальной общественной системе. Особый вклад в осмысление социальной солидарности в этот период сделали Томас Гоббс и Жан Жак Руссо, изучавшие её преимущественно в контексте взаимодействия между обществом и государством.

Т. Гоббс в трактате «Левиафан» доказывал, что человечество изначально пребывало в состоянии повсеместной войны и жестокости, что это состояние является для него естественным, поскольку эгоизм свойственен людской природе, и оно предшествует возникновению государственного устройства. По мнению философа, необходимость общего мира, осознаваемая человеком благодаря его «естественному разуму», принуждает его заключать мир с себе подобными через соглашение, без которого ему невозможно достичь с ними совместного и безопасного сосуществования. Таким образом, государственная власть по Гоббсу является результатом общественного договора, происхождение которого выносится за границы сакрального, а социальная солидарность достигается в результате заключения между людьми общественного договора, по которому государство наделено ответственностью, которая позволяет ему «…использовать силу и средства всех их так, как оно сочтёт это необходимым для мира и общей защиты»[3].

В свою очередь, другой видный основоположник идей общественного договора, Жан-Жак Руссо, хотя и разделял высказанное Томасом Гоббсом положение об общем равенстве, выступил с отрицанием одного из основных его тезисов о природной враждебности людей друг к другу[4]. Подобно Гоббсу, Руссо считал, что социальная солидарность реализуется в обществе через единство общественного и государственного, которое может быть достигнуто исключительно посредством общественного договора. Однако Руссо утверждал, что человек по своей сущности попросту не нуждается в других людях. Необходимость же перейти в «гражданское состояние» философ объяснял тем, что человек, хотя он по своей природе добр, свободолюбив и самодостаточен, он всё же не может оставаться в своём естественном состоянии, для чего и заключает общественный договор.

Наиболее широкое освещение проблематика социальной солидарности получила в работах ведущих социологов и мыслителей конца XIX–начала XX вв. Возникновение этого термина принято связывать с работами родоначальника социологической науки Огюста Конта, в работах которого становление общественной консолидации обуславливалось распределением различных видов человеческого труда. Согласно концепции социолога, становление социальной солидарности осуществляется в рамках института семьи, в обществе же поддерживается при помощи силы.

В понимании Конта семейные отношения — это, прежде всего, соотношения равенства между добротой и непростыми взаимоотношениями власти и подчинения. А главная задача семьи — приобретение опыта исторической преемственности, обеспечивающее развитие цивилизационной модели. Другими словами, роль семьи — выступать инструментом социализации личности, адаптации и интеграции ее в социум. Начиная с социального института семьи, человек переносит имманентное стремление к интеграции, консолидации на все общество, которое регулируется возникновением кардинально противоположных процессов дифференциации деятельности и кооперации усилий людей.

Приоритетную роль в вопросах обеспечения единства, целостности общества Конт отводит силе. Главным положением позитивизма Конта выступает «провозглашение примата силы в практической организации общества. Как организация деятельности людей, общество господствует и не может не господствовать с помощью силы»[5]. Иначе говоря, Огюст Конт избегает идеализации человеческой природы, указывая, что «общество находится и будет находиться под властью сил количества или богатства (или сочетания того и другого), если иметь в виду, что между тем и другим нет существенной разницы в качестве».

Признавая необходимость имплементации силовых мер для консолидации социума, Конт признает наличие и диалектической противоположности силового давления для процессов обеспечения единства, целостности общества, а именно таких факторов, как влияние «духа», «духовного облагораживания», и «духовной власти», противоположной власти мирской. Духовное влияние обладает огромным функциональным потенциалом, успешно упорядочивая, гармонизируя внутреннюю жизнь личности, формируя внутреннее имманентное стремление к социализации, реализации социального взаимодействия с другими индивидуумами. Кроме того, духовное влияние ограничивает и освящает мирскую власть, убеждая людей подчиняться, поскольку «общественная жизнь невозможна, если нет тех, кто повелевает, и тех, кто повинуется»[6].

Другими словами, кардинально противоположные категории власти мирской и духовной, силового воздействия и свободного имманентного стремления к консолидации, обеспечивают само развитие исторического прогресса, формируют иерархизацию и целостность общества. Социальная солидарность, таким образом, предстает не ситуативным стремлением, но имманентной, априорной универсалией человечества в целом; «факт и процесс, статику и динамику интеграции человеческого сообщества, в котором, по сути, равные роли играют как прямое насилие, так и духовное воздействие, как практическая организация деятельности общества, так и её духовная санкция или легитимация»[7].

Таким образом, в социологии Огюста Конта социальная солидарность проистекает из общественного разделения труда, воспроизводится в обществе институтами семьи и родства, а поддерживается насильственным образом государственной властью. Взгляды Конта на вопросы социальной интеграции оказали впоследствии большое влияние на убеждения другого выдающегося французского социолога, Эмиля Дюркгейма.

Будучи автором социологической интерпретации понятия социальной солидарности, Дюркгейм использовал его преимущественно для описания характеристик скрепляемых ею обществ. Различия в структуре предложенных им видов социальной солидарности Эмиль Дюркгейм связывал с состоянием института общественного разделения труда, основная функция которого в том, чтобы «…создавать между двумя или несколькими личностями чувство солидарности»[8]. Он выделил две основных разновидности социальной солидарности, одна из которых, солидарность «механическая», происходящая от сходства различных вариантов сознания представителей отдельно взятого общества. Вторая разновидность — солидарность «органическая», основывающаяся на индивидуальных отличиях членов общества друг от друга, их личностной автономии, а также на функциональной взаимозависимости и соотнесенности.

Определяющим отличием между ними является характер социальной интеграции. Дюркгейм отмечал, что «первая возможна лишь постольку, поскольку индивидуальная личность поглощена коллективной; вторая возможна только при условии, если всякий имеет свою собственную сферу действия, а, следовательно, и личность»[9]. Согласно Дюркгейму, необходимым условием для того, чтобы в обществе развивалась органическая солидарность, необходимо ослабление контроля, осуществляемого коллективно определяемой частью отдельно взятого сознания над индивидуальной, что позволит освободить в нём пространство для развития области, связанной со специализированными функциями[10].

Сам Дюркгейм в конечном счёте признавал недостаток предложенного дуализма, подчёркивая важность значения механической солидарности в обществах с преобладанием органической. Интерпретируя концепцию Дюркгейма, А.Б. Гофман резюмирует, что «…если механическая солидарность и общества, основанные на ней, могут существовать без органической, то органическая и соответствующий ей тип общества без механической — не могут»[11].  Основная проблема индивидуалистических обществ, таким образом, состоит в необходимости поддержанияв человеке минимально допустимого уровня коллективного сознания, так как в случае его полного отсутствия органическая солидарность способна породить социальную дезинтеграцию разрушительного масштаба.

Наиболее полно, по мнению Дюркгейма, социальная солидарность может быть обнаружена посредством изучения правовых особенностей исследуемого общества, поскольку именно право является, с одной стороны, механизмом социального регулирования, а с другой — сформировано самим обществом, а значит и наиболее показательно характеризует отношения, складывающиеся между его членами. «Действительно, социальная жизнь повсюду, где она долго существует, неизбежно стремится принять определенную форму и организоваться, и право — не что иное, как сама эта организация в ее наиболее устойчивом и точном выражении» — пишет Дюркгейм[12].  Нормы права воспроизводят сложнейшие механизмы социального контроля, проявляя для исследователя насильственные признаки социального факта — центрального теоретического понятия, используемого Дюркгеймом в своей методологии[13].

Преобладание в обществе уголовного права, со свойственными ему репрессивными санкциями, свидетельствует о наличии в его структуре социальных отношений значительной доли механической солидарности и является симптоматичным фактом традиционного общества. Преступления, регулируемые таким правом, совершаются либо между преступником и «коллективным типом», либо напрямую затрагивают «орган общего сознания». В обоих случаях преступление совершается против социальной солидарности, являющейся продуктом наиболее существенных социальных сходств. Основная функция, которую выполняет уголовное право в таких обществах, заключается в сохранении целостности общественной связи, поддерживающей всю её жизненность в общем сознании.

Напротив, преобладание реститутивного (кооперативного) права свидетельствует о том, что в обществе развито разделение общественного труда и, соответственно, органическая форма солидарности. В эту категорию Дюркгейм включает семейное, договорное, коммерческое, процессуальное, административное и конституционное право. «Они выражают положительное сотрудничество, кооперацию, происходящую главным образом от разделения труда»[14]. Кооперативное право, за исключением права собственности, регулирует консолидационные процессы, формирующиеся вокруг специальных задач, «которые по самой своей природе ускользают от коллективного сознания»[15].  И чем более происходит разделение труда внутри этих консолидационных групп, тем уже круг лиц, которые имеют представление о каждой из функций, выполняемых ими, и тем сильнее отдаляются эти люди от общего сознания.

В соответствии с социальной концепцией Дюркгейма, правовые нормы общества выступают основой для осуществления формального социального контроля, а соблюдение этих норм свидетельствует об интегрированности той компоненты социальной солидарности, которая связывает индивида с обществом в его гражданском статусе. Вне зависимости о того, идет ли речь о механической или органической солидарности, эффективность норм формального социального контроля, а также готовность общественности следовать этим нормам, свидетельствуют, с точки зрения Дюркгейма, о силе социальной солидарности.

Несмотря на то, что Эмилю Дюркгейму удалось выделить социальную солидарность как отдельный феномен, в его социологии она является не более чем описательным конструктом. Дюркгейм выделил два вида солидарности, которые могут существовать одновременно в одном обществе, затруднив, тем самым однозначное понимание этого феномена как такового.

В социологической концепции немецкого ученого Макса Вебера фокус социологического анализа перемещается с социального факта (в том смысле, в котором его понимал Дюркгейм) в сторону человека как социальной реальности. Российский социолог Ю.Д. Давыдов справедливо отмечает, что в качестве архимедовой точки социологии Вебера оказывается «…конкретный, «эмпирически фиксируемый» человек, действующий «в здравом уме и трезвой памяти», а потому и ответственный за свои действия»[16].

Тема социальной солидарности, таким образом, приобретает деятельностный характер и раскрывается им через понятие легитимного порядка. Социальное отношение в понимании Вебера предполагает, что действия его участников взаимообусловлены и могут соотноситься с определенными максимами. Подобные максимы формируются в смысловом содержании социальных отношений и предполагают, что вступающие в отношения индивиды будут соотносить свое поведение с ними, формируя тем самым легитимный порядок[17].

Общественное принятие установленного порядка, по Веберу, может носить неоднородный характер, что выражается в уровне его эмпирической значимости для различных участников сообщества. Макс Вебер определяет эмпирическую значимость легитимного порядка как объективную «обоснованность усредненных ожиданий»[18].  Иначе говоря, общество сохраняется, пока внутри него существует поведение, ориентированное на скрепляющий его и установленный в нем порядок. Объясняя концепцию легитимного порядка, Вебер приводит пример с карточным шулером, указывая на то обстоятельство, что как только все участники карточной игры узнают о мошенничестве одного из игроков, игра по заданным правилам непременно прекращается.

Следовательно, эмпирическая значимость легитимного порядка для членов сообщества, им сформированного, означает интегрированность этого самого общества, а соответственно, и силу существующей между его членами социальной солидарности. Представленные ниже четыре вида легитимного порядка, предложенные Вебером, наиболее полно характеризуют различные типы партикулярных солидарностей:

  1. Аффективно гарантированный порядок, основанный на чувственной привязанности и эмоциональной к нему лояльности, соответствует таким традиционным формам социальной солидарности, как, например, территориальная, семейно-родовая, или солидарность, возникающая между людьми, объединёнными сексуальными отношениями;
  2. Легитимный порядок, сформированный ценностно-раци­о­наль­ными установками действующих индивидов, соответствует солидарности, возникающей в таких социальных группах, члены которых разделяют ценность общих нравственных и эстетических взглядов. Например, профессиональная солидарность или солидарность, возникающая между представителями различных субкультур (байкеры, футбольные болельщики, хиппи);
  3. Религиозно организованный легитимный порядок соответствует религиозной солидарности, как правило, формирующейся внутри ортодоксальных школ, между представителями одной секты, или между людьми одного вероисповедания;
  4. Легитимный порядок, основанный на рационалистической ориентации регулируемого им социального действия или отношения, соответствует организационной или любой другой солидарности, обусловленной ориентацией участников взаимодействия на результат[19].

Установленный в обществе порядок гарантируется ожиданием возможных последствий, наступающих для действующего в случае если последний отказывается его поддерживать. Он формируется в зависимости от силы этих последствий по принципу «права» или «условности» (конвенции). Если индивид, не соблюдающий порядок, сталкивается с повсеместным осуждением, к тому же имеющим ощутимые практические последствия, то такой тип гарантирования легитимного порядка Вебер называет условным(конвенцией).Если же порядок гарантирован внешне специальным органом, в задачи которого входит обеспечивать его соблюдение и наказывать в случае его нарушения, то можно говорить о «праве».Таким образом, в понимании Вебера, укорененность солидарного поведения в обществе также определяется степенью приверженности его представителей к установленному нормативному порядку, выраженному формально либо неформально.

Подобно Огюсту Конту и Эмилю Дюркгейму, Макс Вебер отводит центральное место в процессах формирования легитимного порядка насильственному принуждению и социальному отбору, в основе которых лежат отношения борьбы. Именно борьба в различном своём проявлении является отправной точкой, позволяющей образоваться таким типам социальных отношений как «общность» или «обобществление».

Особого внимания заслуживает натуралистический подход французского мыслителя-интуитивиста Анри Бергсона. В соответствии с его взглядами, лежащая в основе большинства интеграционных процессов потребность сплотиться с соотечественниками против враждебно настроенных представителей другого социума — это естественный инстинкт, проистекающий из глубин человеческой природы. Бергсон сравнивает этот инстинкт с тем, который лежит в основе организации таких социальных животных, как пчелы или муравьи.

В своей работе «Два источника морали и религии», Бергсон наглядно демонстрирует природу организации обществ разного типа, закрытых и открытых, в соответствии с их религиозной и моральной структурой. Моральную обязанность, в основе которой лежит оборонительный принцип, Бергсон называет социальной. Это закрытая мораль, внутри которой общество совместно с человеком решает проблему как социального, так и индивидуального самосохранения, неизбежно замыкаясь друг на друге[20].  Закрытая мораль статична, поскольку абсолютна в своей мировоззренческой интерпретации, и если она изменяется, то сразу забывает об этом, возвращаясь в состояние эвристической самодостаточности. «Социальной морали» Бергсон противопоставляет мораль общечеловеческую, основанную на христианско-религиозном призыве к любви, направленной не на отдельно взятое общество, а на весь человеческий род. В отличии от «социальной морали», закреплённой преимущественно законными нормами и характеризующейся принуждением или давлением, общечеловеческая мораль содержит в себе призыв и стремление. Она не замыкается в себе, подобно закрытой морали, а наоборот, неявно содержит «чувство прогресса», в связи с чем Бергсон определяет её как динамическую.

Социальная солидарность во взглядах Бергсона является одним из ключевых императивов социальной интеграции, так как существование открытого общества невозможно без некоторых компонентов общества закрытого. Стремление к социальной (национальной) и гражданской солидарности продолжает имманентно и непрерывно воспроизводиться в современных обществах, потому как «…мы естественно и непосредственно любим наших родителей и сограждан, тогда как любовь к человечеству носит опосредованный характер»[21].

Теоретическое осмысление интеграционной проблематики продолжается в рамках неопозитивистской социологии, одним из наиболее ярких представителей которой является американский социолог Талкотт Парсонс. В рамках разрабатываемого им структурно-функционального подхода социальная солидарность определяется как интеграционное свойство социальной системы, реализуемое в процессе построения общих для её членов нормативных и ценностных оснований взаимодействия. Природа социальной солидарности раскрывается Парсонсом в контексте социального действия и социальной системы — центральных аналитических компонентов, используемых в его теоретической концепции. В соответствии с этой концепцией любое социальное действие может быть организованно и аналитически представлено тремя основными способами: как личностная система, в виде систем мотивированных действий, организованных вокруг человека (как организма); как социальная система, в виде сформированных вокруг взаимоотношений между «акторами» систем мотивированных действий; как система культуры, представленная системой символических эталонов[22].

Для работы с понятием социального действия Парсонс предлагает аналитическую систему координат, организованную вокруг ориентации одного или нескольких лиц, осуществляющих свои действия в определённой ситуации, частью которой они также и являются.[23] В свою очередь ситуация состоит из «физических», «социальных» или же «культурных» объектов. Выбирая между различными объектами актуальной ситуации, «актор» руководствуется тем, насколько объект способен удовлетворить побуждающие его к действию потребности. Помимо этого, чисто катексического аспекта ориентации, «актор» совершает процедуру оценивания интересующих его объектов, взвешивая для себя потенциальные последствия от планируемого им действия. Опыт, сформировавшийся в результате оценочной ориентации «актора», закладывается в основание последующей процедуры «обобщения», в рамках которой будет сформирована его потенциальная ориентация относительно тех объектов ситуации, сталкиваться с которыми ему ранее не приходилось.[24]

Взаимная интеграция личностной и социальной систем становится возможной благодаря ролевым ожиданиям, формирующимся в процессе протекающего между «эго» и «другим» социального взаимодействия. Парсонс утверждает, что такое взаимодействие характеризуется свойственной участникам социального взаимодействия комплементарностью ролевых ожиданий, которая в свою очередь предполагает существование в действиях акторов нормативной ориентации, воспроизводящейся в социальной системе посредством актуальных символических систем. Конституируемые таким образом базовые формы человеческой культуры выступают основой необходимой для формирования солидарных отношений между представителями одной социальной системы.

Длительное же существование социальной системы обеспечивается непрерывным протеканием внутри неё процессов «интеграции» и «размещения». Тот факт, что человек смертен, стимулирует социальную систему организовывать в своей структуре процедуры замещения одних её представителей другими. Предложенная Парсонсом система координат предполагает, что социальная система, как и индивид, имеет внутри себя функциональное разделение, требующее эффективно действующих механизмов размещения этих функций в различные ролевые классы.

Парсонс определяет структуру социальной системы как конечную и сводную результирующую множества выборов, укрепляемую и поддерживаемую процессом институционализирования ценностных эталонов. Последние делают законным определённый выбор и оказывают санкционное давление для поддержания требуемых ориентаций. Таким образом, солидарная среда внутри социальной системы актуализируется в экспрессивно-символических комплексах социальной системы и поддерживается внутри неё механизмами социального контроля. Включённые в социальную структуру образцы действия соответствуют культурной ценностной ориентации, которая «…в форме общего морального согласия относительно прав и обязанностей является поэтому фундаментальным компонентом социальной структуры».[25]

Социальная солидарность, таким образом, в теории Парсонса является обязательным компонентом социальной системы и определяется им как степень принятия её членами экспрессивных символов, выработанных в процессе формирования социальной структуры. В своём динамическом виде социальная солидарность реализуется как фактор стабильности социальной системы и её воспроизводства. В статическом же смысле солидарность оценивается Парсонсом, как реально существующая часть объективного мира.[26]

Парсонс утверждает, что вне социальной солидарности представить успешно функционирующую социальную структуру проблематично, так как без общего согласия относительно нормативной системы и системы экспрессивных символов формирование и поддержание единой ролевой структуры невозможно, что впоследствии влечёт противоречия в процессах построения отношений, связанных между собой принципом взаимной ориентации. Соответственно, социальная солидарность в понимании Парсонса — это своеобразное свойство интегрированности любых социальных систем, независимо от того сформированы ли эти системы вокруг отношений родства, предпринимательства или государственных институтов.

В рамках, предложенного Альфредом Шюцем феноменологического подхода, источники социальной солидарности обнаруживаются в тех прагматических целях, которые преследует человек взаимодействуя с окружающей его «интерсубъективной» действительностью. Эта действительность разделяется помимо него другими людьми и также представляет для них значительный практический интерес. Мир, окружающий человека, оказывает на него определённое влияние, а тот, в свою очередь, старается изменить доступные ему области этого мира в соответствии с собой, достигая при этом определённой гармонии со своим окружением. Преследуя цели, обусловленные разделяемой им культурой, индивид действует, опираясь на практики почерпнутые из группового культурного образца, и оперирует при этом средствами принятыми внутри той «мы-группы», членом которой он является.[27]

Шюц подчёркивает, что несмотря на стремление объяснить для себя «мир повседневности», человек существует и действует в обстановке, которая всегда определена его биографией. В тоже время эта обстановка является исторически детерминированной, поскольку имеющийся запас знания, помимо личного опыта, имеет и социальное происхождение. В этом смысле заданные культурой каналы реализации солидарных отношений оказываются социально-предопределены, поскольку знания человека об окружающем его мире конструируются не только из собственных переживаний, но и черпаются из опыта окружающих людей — учителей, товарищей или членов семьи. Выступая своеобразной схемой соотнесения, подобный запас «наличного знания» содержит информацию о том, что «мир повседневности» состоит из отчётливо представленных в восприятии и повседневно окружающих человека объектов.[28]

Критикуя Парсонса, Альфред Шюц утверждает, что рациональное поведение в строгом смысле не свойственно человеку в его обыденной жизни. Решения, принимаемые здесь, чаще основаны не на научном анализе, а на догадках о том, чего следует опасаться, а на что надеяться.3 При этом человек опирается на свой личный опыт, но знания, составляющие этот опыт,находятся в крайне несогласованном, спутанном виде. Решая задачи в повседневной жизни, человек прибегает к содержащимся в социокультурной среде убеждениям и принципам, истинность которых никогда не подвергалась проверке. Составляющая основу, необходимую для успешного протекания социальной коммуникации, система знаний, несвязанная и несогласованная по своей сущности, принимается участниками «мы-отношений» как согласованная и связанная, что позволяет говорить о существовании между ними социальной солидарности. Образовавшийся внутри неё культурный образец как бы снабжает оперирующих им индивидов деятельностными «рецептами», актуально подходящими для решения типичными средствами типичных проблем действующими лицами, которые также, в свою очередь, являются типичными.

Когда же переживания человека сгруппированы в некоторое единство и демонстрируют общий для них когнитивный стиль, логичным образом объединяясь в отношении этого стиля, то следует говорить об установлении «конечной области значения»[29]. Подчиняясь подобному стилю, индивид своими внутренними переживаниями наделяет конструируемую таким стилем область значений едиными онтологическими характеристиками, которые соединяются внутри его восприятия в специфическую реальность. Ее существование не вызывает у него сомнения до тех пор, пока он не переживёт определённый «шок» или «скачок», переключающие его внимание. Нужно отметить, что существование когнитивного стиля не ограничивается только лишь частным сознанием, а является характеристикой социально распределённой, определяющей структуру, содержание и границы применимости групповых культурных образцов, образующих партикулярную солидарную среду. Иначе говоря, конечная область значений является своеобразным отражением определённой солидарной среды, закрепившемся в индивидуальном сознании и воспринимаемым самим человеком в качестве самобытной социальной реальности.

Социальная солидарность как социологическая категория и по сей день остаётся объектом особого внимания со стороны как зарубежных, так и отечественных исследователей-гуманитариев. Так, австрийский и британский исследователи Якоб Капеллер и Фабио Уолкенстейн при изучении социальной солидарности сосредотачивают исследовательский фокус на метаисторической и этнокультурной аналитической области её существования. Они подчёркивают, что социальную солидарность принципиально невозможно как-либо теоретически стандартизировать или привести к единой форме, поскольку характер интеграционных процессов в различных социумах зависит, прежде всего, от их этнокультурных особенностей.[30]  Объясняя основания и происхождение социальной солидарности, Капеллер и Уолкенстайн наибольшее внимание уделяют изучению ее онтологического и нормативного аспектов в конкретном обществе. В соответствии с таким подходом, названные исследователи выделили две основные разновидности социальной солидарности. Первая имеет рациональные основание и возникла под влиянием идей и ценностей эпохи Просвещения, где значительное место уделялось общественной свободе. Вторая разновидность солидарности основывается на чувствах иррационального участия и предопределённой вовлеченности, определяемых фактом социокультурной исторической наследственности. Такая солидарность опирается преимущественно на лояльное отношение и историческую приверженность, обнаруживаемую внутри скрепляемого ей общества, а свобода как общественная ценность приносится в жертву ради стабильности.

Эври Колерс рассматривает проблематику солидарности в деятельностном аспекте и связывает её с категорией справедливости. Он утверждает, что социальная солидарность — это прежде всего совместная деятельность, направленная на достижение людьми общих целей, осуществляемая при отсутствии абсолютного единства интересов между действующими субъектами.[31]  Основным условием необходимым для формирования и поддержания социальной солидарности является наличиесправедливых целей, общих для конкретной группы, для достижения которых её участники согласятся идти на некоторые ограничения (в отношении своих частных интересов), и в достижении которых окажутся готовы консолидировано действовать. Колерс отмечает, что следует всегда отличать действия осуществляемые индивидами заодно, от тех, которые совершаются солидарно, поскольку в том случае, если люди действуют заодно, преследуемые ими цели выбираются случайно и в соответствии с теми что приняты в группе. Если же в основе действий лежит солидарность, то совместные действия будут осуществляться вне зависимости от принятия человеком целей разделяемых другими членами группы. Он объясняет предпочтительность солидарности тем, что внутри солидарных отношений подтверждается принцип автономии, предоставляющий людям возможность самостоятельно устанавливать демаркационные границы справедливости, а также впоследствии нести ответственность за их утверждение. Солидарность же «…сама по себе уже является моральной ценностью»[32],  утверждает Колерс, поскольку она объединяет человека с другими людьми в отношении униженных и обездоленных членов общества.

Другой американский исследователь Адам Кёртон, также обращается к социальной солидарности через призму общественной морали. Он утверждает, что основой, необходимой для существования социальной солидарности являются нормы общественной морали, разделяя которые человек становится солидарным относительно того социального объединения, где эти нормы были выработаны и постоянно поддерживаются. «Коль скоро мы существуем в определённом типе солидарности с другими, объединённые созданными совместно общественными моральными установлениями, правила, которые мы произвели и поддерживаем, являются определяющей частью наших солидарных отношений друг с другом…» — утверждает Кёртон[33].

Итак, осуществлённый анализ позволяет заключить, что классики социологической мысли уделяли в своих трудах значительное внимание социальной солидарности, создав при этом содержательную основу её методологического конструкта. Эволюционируя во взглядах выдающихся теоретиков социальной мысли, эвристическая ценность этого понятия постоянно усиливалась. Так, в понимании родоначальника социологии Огюста Конта социальная солидарность воспринимается как продукт разделения труда, воспроизводящийся институтом семьи и родства, требующий от власти силовых мер для поддержания в обществе порядка и стабильности. Принимая решающее значение общественного разделения труда для формирования социальной солидарности, Эмиль Дюркгейм использовал его скорее, как аналитический инструмент, позволяющий глубже постичь различные особенности общественной структуры. Он полагал, что социальная солидарность наилучшим образом проявляется в области юридического права, естественным образом обнаруживая там насильственные черты, свойственные социальному факту. В социологии Макса Вебера социальная солидарность определялась природой конкретного общественного порядка, источники которого более не ограничивались общественным разделением труда, а сила самой солидарности была напрямую связана с уровнем эмпирической значимости такого порядка для его представителей. К административным мерам принудительного воздействия Макс Вебер добавляет неформальные механизмы поведенческого подкрепления и санкционирования, играющие, по мнению социолога, не менее значимую интеграционную роль. Внутри структурно-функционального подхода Т. Парсонса социальная солидарность предстаёт как интегративное свойство социальных систем, эффективность реализации которого зависит от того, насколько всецело разделяются внутри социальной группы экспрессивно символические комплексы, выработанные в процессе её становления. Подобно своим предшественникам, Парсонс отводит механизмам принуждения большую роль в процессе обеспечения социального единства, что находит отражение в его концепции девиантного поведения и социального контроля. Особняком в этом смысле стоит феноменологическая социология Альфреда Шюца, напрочь игнорирующая проблематику насилия в вопросах обеспечения социальной интеграции. Социальная солидарность в социологии Шюца является предопределённым для человека феноменом, реализуемым в его окружении посредством групповых культурных образцов, обеспечивающих поведенческую согласованность, необходимую для внутренней коммуникации среди членов малых групп или крупных социетальных общностей, организуясь для него в область конечных значений посредством своеобразного когнитивного стиля.

В социологии также признаётся естественность социальной солидарности, наглядно продемонстрированная во взглядах Аристотеля и позже — в натуралистической концепции Анри Бергсона. Человеческому существу свойственна социальность, неизбежно подталкивающая его к формированию устойчивых культурных конструктов, обеспечивающих протекание социального взаимодействия. Подобные культурные образования в своей экспрессивно-символической структуре как раз и содержат основу, необходимую для формирования социальной солидарности.

Необходимо добавить, что взгляды представителей классической социологии на особенности той или иной модели социальной солидарности обусловлены, как правило, общественно-историческими, политическими и экономическими факторами. Отличительные черты, в соответствии с которыми социологи осуществляют противопоставление «традиционных» (закрытых) и «современных» (открытых, органических) солидарностей, в целом обуславливается степенью индивидуальной рефлексии и сакрализацией общественного порядка.

Необходимо подчеркнуть, что изучение феномена социальной солидарности целесообразно проводить с использованием как структурно-функциональной, так и феноменологической методологий. Первая позволяет увидеть солидарность во взаимодействии различных общественных субъектов, а также социальных организаций, в то время как вторая даёт возможность анализа того значения, которое имеет сознание (индивидуальное и коллективное) для конструирования общественных процессов[34].

Таким образом, теоретический анализ основ концептуализации социальной солидарности позволяет определить её наиболее общие характеристики:

—        социальная солидарность — это интеграционный феномен, имеющий естественное происхождение, основной задачей которого является социальное воспроизводство;

—        социальная солидарность может существовать на различных уровнях: групповом, социетальном, интернациональном. Человек может быть одновременно включён во множество отношений скрепляемых социальной солидарностью, обладающей разным происхождением и специфической внутренней природой;

—        социальная солидарность актуализируется в обществе посредством экспрессивно-символических комплексов, организующих между человеком и солидарным объединением необходимый уровень эмпатической связи;

—        социальная солидарность может иметь различный уровень эмпирической значимости для скрепляемых ею индивидов, обнаруживая степень своей интенсивности в эффективности механизмов интернализированного социального контроля;

—        для каждой конкретной социальной солидарности свойственен собственный своеобразный когнитивный стиль, формирующийся посредством групповых культурных образов в конечную область значения. В таком качестве социальная солидарность представляет из себя, в некотором роде, коммуникативную среду.

 

1.2. Гражданская солидарность и социальная аномия в социологической теории

В социальных исследованиях, как отечественных, так и зарубежных, значительную долю занимают работы, посвящённые проблемам активного гражданского участия, а также устойчивости гражданского устройства в условиях постоянно глобализирующегося мира. Так, британский исследователь Сьюзен Кондор связывает возможность построения гражданской солидарности с процессом укоренения в обществе демократических институтов[35].  Она утверждает, что солидарность, сконцентрированная вокруг гражданского начала, требует от государства и общества больших усилий, направленных на выработку такой модели общественного устройства, которая бы учитывала интересы всех представителей общества (как большинства, так и меньшинства). Гражданская свобода, не ущемляющая одновременно свобод других, а также равные права всех членов общества, по мнению Кондор, являются неотъемлемыми компонентами, из которых и формируется гражданская солидарность. Исследователь доказывает, что наилучшим базисом для гражданской солидарности, способным обеспечить свободу выбора граждан не в ущерб другим, выступает демократическая система, варьирующаяся, тем не менее, в своей структуре в соответствии с этнокультурными составляющими.

Наиболее часто представители гуманитарной исследовательской среды характеризуют гражданскую солидарность как консолидационный феномен, воспроизводящийся в обществе посредством культурных эталонов гражданского поведения и соответствующих ему ценностей, составляющих своеобразный диспозиционный стержень, насквозь, буквально вдоль и поперёк, пронизывающий общественную структуру. Иначе говоря, гражданская солидарность предполагает существование внутри общества определённого единства по отношению к различным компонентам гражданственности как таковой. Через призму гражданской солидарности как аналитического конструкта, социальному анализу становится доступна не только значимость для человека социетального нормативного каркаса, но и раскрывается эффективность существующих в его культуре экспрессивно-символических компонентов, связывающих общественность с государственной системой на эмпатическом уровне. Высокая интеграционная значимость гражданской солидарности также обусловлена государственным статусом её основных субъектов — граждан, солидаризирующихся с обществом напрямую. Они соблюдают и защищают его нормы, участвуют в гражданских институтах, исполняют гражданские обязанности, отстаивают гражданские права, а также воспроизводят механизмы социального контроля и, соответственно, им подчиняются.

Характеризуя наиболее распространённые черты национального государства, немецкий социолог Юрген Хабермас отмечает, что построение нации и эффективного демократического управления неосуществимо без функционирования внутри него значимой для его представителей гражданской солидарности. Построение национального государства Хабермас считает возможным исключительно посредством символического конструирования предшествующего ему «народа», выступающего для него основой. «Национальное сознание наделяет конституированное в формах современного права территориальное государство культурным субстратом гражданской солидарности. Тем самым, связи, сформировавшиеся между членами того или иного конкретного общества, т.е. на основе личного знакомства, преобразуются в новую, более абстрактную форму социальной солидарности»[36].  Таким образом, сохраняя некоторую отчуждённость, члены общества, объединённые гражданской солидарностью, всё-таки ощущают взаимную ответственность, которая предрасполагает их к жертвам и уступками ради общества — например, в качестве участия в системе общественного разделения труда, исполнения налогового обязательства или обязательной воинской службы.

Высокая значимость гражданской солидарности для нормального функционирования общества обосновывается также и российским социологом А.Б. Гофманом. Он связывает необходимость повышенного внимания к гражданской солидарности с тем, что в современном социуме происходит ослабление общего влияния, которое оказывают абстрактные общественные правила, под которыми подразумеваются юридические законы, нормы морали и гражданские институты. Это снижение воздействия происходит параллельно с повсеместным укреплением частных солидарностей, формирующихся в малых горизонтальных группах. Гофман утверждает, что общая тенденция замещать свои моральные и ценностные конструкции элементами, заимствованными в небольших групповых солидарностях, свойственная сегодня крупным социетальным системам, ставит под угрозу само их существование. В результате формируемая таким образом система общественных отношений всё больше начинает соответствовать «механической» солидарности Эмиля Дюркгейма, «общностным» объединениям Фердинанда Тенниса[37]  или «закрытым» обществам Анри Бергсона.

Гофман также утверждает, что любая групповая солидарность, будь то религиозная, национальная, семейно-родовая или профессиональная, приобретает положительное значение для общества только в том случае, если она включена в солидарность гражданскую. «Без нее, какими бы мощными и всеохватывающими они ни казались, они несут с собой огромный потенциал дезинтеграции и разрушения. Все эти партикуляризмы без универсального начала в пределах гражданской нации и более широких социокультурных ареалов и сообществ носят деструктивный характер и неизбежно ведут страну к распаду» — резюмирует социолог[38]. Основная задача, которую необходимо решить для формирования устойчивой гражданской солидарности, состоит в наделении сакральными чертами секулярного гражданского мира, что, по мнению А.Б. Гофмана, позволит установить примат общественной, или, иначе говоря, «гражданской религии»[39].

Российские исследователи О.А. Кармадонов и Г.Д. Ковригина также говорят об актуальности изучения и формирования внутри российского общества гражданского солидарного поведения, подчеркивая «…важность именно гражданской солидарности для формирования солидарного общества как такового. Без согласия по поводу основных моментов гражданственности, т. е. ответственности, активности, поддержки и пр., весьма трудно достичь социетального согласия»[40]. Высокую эвристическую ценность для практического анализа гражданской солидарности в современных российских условиях также представляет разработанная Кармадоновым потоковая модель консолидации, согласно которой социальная солидарность формируется и воспроизводится в общественной реальности по двум основным направлениям[41].  В первом сосредоточиваются усилия, предпринимаемые управляющей властью в социетальном масштабе, необходимые для дальнейшего общественного воспроизводства. Второе направление организуется внутри первичных (примордиальных) групп непосредственно в среде социализации и жизненного протекания человека. Эта модель будет использована в рамках данного исследования для построения методологического конструкта, направленного на практическое изучение гражданской солидарности. Гражданская солидарность в рамках такой теоретической конструкции представляет из себя консолидационный феномен, обладающий дуалистической природой, отличающейся социетальным статусом, что позволяет раскрыть её сложный, комплексный характер.

 

Рис. 1. Общество и власть в системе консолидационных потоков

 

Используя данную модель (рис. 1), можно предположить, что гражданская солидарность проявляется отдельным индивидом на вертикальном (макросоциальном) уровне, когда он ориентируется в своём поведении на законодательно закреплённые нормы, воспроизводит меры социального контроля и при необходимости покоряется им, используя для достижения своих целей и отстаивания своих интересов институционально обеспеченные меры гражданского участия. Различные сообщества проявляют гражданское солидарное поведение в тех случаях, когда они взаимодействуют с государством, отдельным индивидом или другими сообществами на законных основаниях, а в случае возникающих у них коммуникационных трудностей прибегают к институциональным механизмам обеспечения правопорядка. На горизонтальном (микросоциальном) уровне гражданская солидарность формируется в конъюнктивных практиках, осуществляемых представителями различных сообществ, объединяющихся друг с другом с целью приобретения субъектности по отношению к гражданским институтам. Сюда можно отнести различные объединения общественных активистов, некоммерческие организации, благотворительные фонды, профсоюзы, объединения собственников жилья, объединения обманутых дольщиков и так далее.

Необходимость установления в обществе устойчивых отношений гражданской солидарности существенно актуализирует исследовательскую активность, направленную на поиски ресурсной базы способной выступить источником для её укрепления и формирования. Так, по мнению Н.Н. Седовой, основным ресурсом, обладающим огромным потенциалом для формирования гражданской солидарности в обществе, являются неполитические гражданские практики, осуществляемые в обществе наиболее активными его представителями. Общественная занятость человека в этом смысле играет роль своеобразной «области соприкосновения», включаясь в которую, человек естественным образом погружается и в отношения политического активизма. «С накоплением опыта, расширением числа реализуемых общественных практик складываются условия для включения граждан и в политические практики, которые выступают в роли своеобразной активистской надстройки — более продвинутого, сложного для освоения «профессионального» формата активизма» — отмечает Седова[42].  Разделяя политический и неполитический активизм, она утверждает, что для неполитических гражданских активистов в качестве основного стимула выступает солидарность как таковая, в то время как для политических активистов приоритетным является деление по принципу «свой-чужой». Такое деление необходимо для достижения политических целей, но возможно только после приобретения человеком определённого социального ресурса и опыта взаимодействия в солидарных отношениях.

Являясь внутренней разновидностью социальной солидарности, гражданская солидарность прежде всего демонстрирует степень интегрированности общества, обнаруживаемую внутри характерного для него государственно-гражданского социокультурного поля. Рассогласованность общественной солидарной конструкции, а также низкий уровень интегрированности крупных национальных солидарностей, чаще приводят к проявлению в них «социальной аномии», чем к фактическому демонтажу социальной структуры. Большая устойчивость, демонстрируемая социетальными системами по сравнению с групповыми солидарностями, обуславливается сложным этнографическим происхождением первых, высокой степенью её институциализации, а также цивилизационными чертами преобладающей в них культуры. Таким образом, можно заключить, что сами понятия «социальная солидарность» и «социальная аномия» являются по своему содержанию комплементарными. Определяемое ростом социоэнтропийных течений[43] понятие социальной аномии отображает степень общественной дезинтеграции. Оно располагается на одной из сторон своеобразного интеграционного континуума, на противоположной стороне которого находится состояние социальной солидарности, имеющее, напротив, положительную интеграционную заряженность.

Российский исследователь Т.В. Жалкиев очень точно в связи с этим отметил, что социальная аномия — «…это социальное явление, характерное для обществ с непроявленной солидаризационной составляющей»[44]. В широком смысле под социальной аномией в социологии принято понимать такое «состояние общества или личного отношения к обществу, в котором имеется слабый консенсус, недостаток веры в ценности или цели, а также утрата эффективности нормативных и нравственных рамок, регулирующих коллективную (индивидуальную) жизнь»[45].

Понятие социальной аномии было также введено в социологическую теорию французским мыслителем Эмилем Дюркгеймом, называвшим так определенное состояние общества, в котором отсутствуют общественно разделяемые ценности и цели, а нормативное влияние, оказываемое культурой, не производит должного регулирующего воздействия на его членов. Всю сущность и последствия социальной аномии Дюркгейм продемонстрировал в своей работе, посвященной анализу первопричин происхождения суицидального поведения[46].  Самоубийственному поступку Дюркгейм приписывал преимущественно социальное происхождение. Производя классификацию самоубийств в соответствии с влиянием на них социального фактора, он отдельно выделил самоубийство «аномическое», то есть порожденное стремительными изменениями в окружающей человека социальной среде. Жизнеспособность своей гипотезы Дюркгейм доказал произведенным им статистическим анализом самоубийств, совершенных во времена революций, войн и прочих социальных катаклизмов в различных частях Европы.

В тоже время, Дюркгейм подчёркивал, что пагубное влияние, порождающее социальную аномию, не ограничивается одними лишь деструктивными социальными процессами. Оно в равной степени характерно и для процессов общественного подъема или экономического роста. Социолог объясняет это тем, что для того, чтобы новая общественная реальность установилась и регламентация в виде социальных норм и ценностей наладилась требуется некоторый промежуток времени. Состояние в котором пребывает общество в этот период называется Дюркгеймом социальной аномией[47].

Позднее американский социолог Роберт Мертон развил предложенное Дюркгеймом понятие социальной аномии, определив его как структурное нарушение культуры, выраженное в расхождении между собой общественно одобряемых культурных целей и норм с институционализированными в социальной структуре путями их достижения. В таком случае, как утверждает Мертон, «…культурные ценности могут способствовать возникновению поведения, которое не соответствует направленности самих ценностей»[48]. Снижение функциональной эффективности институтов подкрепления и санкционирования выступают в концепции Р. Мертона однозначным сигналом, свидетельствующим о расхождении двух основных аспектов социальной структуры, а девиантное поведение, усиливающееся в результате, здесь есть — «…симптом несогласованности между определяемыми культурой устремлениями и социально организованными средствами их удовлетворения»[49].

Для описания жизненного цикла интеграционного кризиса польский социолог П. Штомпка использует заимствованное из психологии понятие «культурная травма»[50].  Демонтаж идеологических и мировоззренческих оснований советской повседневности, составлявших жизнь миллионов советских граждан, а также дискредитация массовой и элитарной советской культуры имели своим прямым и необратимым следствием запуск процессов, именуемых Штомпкой как «травматическая последовательность». В конечном итоге они и привели многие постсоветские общества, а российское в первую очередь, к приобретению тяжелейшей «культурной травмы».

Несомненно, что современное российское общество принципиально отличается от тех, которые описывали в своих трудах и Э. Дюркгейм и Р. Мертон. Аномия в сложном обществе, каковым, вне всякого сомнения, является и Российская Федерация, выражается в интеграционном ослаблении социетальных культурно-символических структур, происходящем в условиях развития интернационального информационного общества, а также нарастающей культурной глобализации. Несмотря на то, что поведение человека ограничивается дисциплинарным порядком того общества, в котором он находится, он в тоже время остаётся волен выбирать такую ценностно-нормативную среду, которая ему больше нравится, что подкрепляется провозглашаемыми на государственном уровне рыночными принципами. Жизнь человека в подобном обществе протекает, как правило, в небольших социумах, связанных с его личными интересами и имеющими короткий жизненный цикл. В социальной же структуре обществ, подобных российскому, наряду с подобной аномией имеются очевидные риски для социальной конъюнкции, поскольку наблюдается повсеместная деградация ценностно-нормативной составляющей, характерной для крупных социетальных систем (таких как национальная, гражданская, этническая, религиозная и т.д.). Следует согласиться с Н.Н. Мещеряковой, что такой тип социальной аномии целесообразно называть «рефлексивной»[51].

Таким образом, использование методологического конструкта социальной аномии при исследовании интеграционных процессов позволяет глубже понять природу социокультурных обстоятельств, закономерностей и условий, необходимых для формирования в обществе гражданской солидарности. Социальная аномия, рассматриваемая в гражданско-государственном ключе, отображает проблемы, вызванные, с одной стороны, рассогласованностью внутри декларируемых культурой систем гражданских ценностей и личностных диспозиций, и с другой, отсутствием институционально обеспеченных каналов, гарантирующих человеку возможность безопасно и эффективно проявлять гражданское участие. Иначе говоря, дезинтеграционные факторы, по причине которых в области гражданско-государственной кооперации поддерживается состояние социальной аномии, выступают одновременно и в качестве обстоятельств, препятствующих формированию в обществе гражданской солидарности.

 

1.3. Гражданская солидарность и социальная аномия в современном российском обществе

Проблематика гражданской интеграции и социальной дезинтеграции традиционно является предметом повышенного внимания со стороны исследователей-гуманитариев. Первая рассматривается преимущественно в контексте взаимодействия, протекающего между государственными институтами и представителями общественности, а вторая — в контексте трансформационных процессов, протекающих в российском социуме[52]. Среди эмпирических исследований, посвящённых интеграционной тематике в российском обществе, методологическое использование категории «гражданская солидарность», практически не обнаруживается. В то же время данные, полученные по итогам практического применения представленных ниже концептуализаций, позволяют предварительным образом характеризовать современное состояние гражданских солидарных отношений в российском обществе. Большинство из них сконцентрированы вокруг анализа протекающих в нём консолидационных процессов[53], различных аспектов институционального доверия[54],  источников и факторов гражданской самоидентификации[55], гражданских компетенции[56] и так далее.

Необходимо также отметить, что игнорирование базовых факторов социальной дезинтеграции, содержащихся в методологическом конструкте социальной аномии, теоретически ограничивает изучение гражданской солидарности, поскольку такой подход предполагает отношение к сложившейся в Российской Федерации ситуации через призму идеально-типических представлений о «гражданском обществе», имплементация идеологических оснований которого в широких общественных кругах по-прежнему имеет известные сложности. Сама же категория «гражданское общество», положенная в основу либеральной парадигмы гражданского участия, в современной гуманитарной реальности является, скорее, характеристикой общественных практик активного самоуправления (обнаруживаемая в социуме то в большей, то в меньшей степени), нежели представляет из себя постоянный компонент социальной структуры. Гражданское общество как общественная практика может образоваться в качестве ответа на те вызовы, с которым пришлось столкнуться социуму, а может и не образоваться, даже если в нем есть большая необходимость. Не являясь ни «признаком» современного мира, ни его обязательным атрибутом, даже возникшее гражданское общество может в итоге не справиться с задачами, стимулировавшими его появление. Следует согласиться с Б.Г. Капустиным в том, что «популярное ныне сведение гражданского общества к совокупности (или сети) неправительственных организаций, есть лишь либеральное выражение глобального упадка гражданского общества и его неспособности осуществлять ту определяющую его функцию…»[57].

В то же время проблематика социальной аномии привлекает внимание все большего числа социологов, признающих, что это состояние по-прежнему диагностируется в российской социальной реальности. Исследования, посвящённые кризису социальной интеграции, отчётливо свидетельствуют о ярко выраженной аномической симптоматике различных сегментов российской социальной структуры[58], укореняющимся консолидационном кризисе[59], а также кризисе социальной солидарности[60].

Социальная аномия в России как результат редуцированной социальной солидарности характеризуется нарушением механизмов социокультурного наследования, повсеместной депривацией символических комплексов у большинства граждан, а также своеобразным идеологическим вакуумом, сформировавшимся после распада СССР[61]. В качестве основных источников социальной аномии в российском обществе называется противоречие, вызванное очевидным расхождением либеральных ценностных образцов с той фактически сложившейся ситуацией, в которой находятся сегодня российские граждане, а также очевидную несовместимость этих ценностей со структурой советских диспозиций, существовавших ранее и продолжающих оказывать значительное влияние на социальную структуру сегодня[62]. Исследуя причины и различные проявления социальной аномии в России, С.Г. Кара-Мурза следующим образом характеризирует интеграционное состояние современного российского социума: «Общество пребывает в условиях динамического равновесия между процессами повреждения и восстановления, которое сдвигается то в одну, то в другую сторону, но не приближается к уровню катастрофы…». По мнению социолога, своими резкими и оскорбляющими выпадами, направленными в конце XX в. против советской культуры, представители власти, действующие вместе с бизнесом и «перестроечными» элитами, вдохнули в общество необратимую и повсеместную пессимистичность — первый предвестник социальной аномии[63].

Порождённый социальной аномией, кризис социетальных консолидационных каналов, а вместе с ними и всей солидарной структуры российского общества как таковой (в том числе и гражданской), наглядно продемонстрировали М.К. Зверев и

О. А. Кармадонов в рамках исследования проведённого ими в Иркутской области. По утверждению исследователей, единственной общностью в которой солидарность уверенно продолжает воспроизводиться продолжает оставаться семья. По результатам проведенного исследования авторы делают следующее заключение: «Последнее прибежище солидарности в сегодняшней России — это уже не просто расширенная “примордиальная” социальная группа, к которой традиционно относят также друзей и профессиональный коллектив, а именно семья — сузившийся до размеров самых близких людей социально-коммуникативный круг, в котором чувства ответственности и единения все еще имеют вес и значение, а горизонтальный поток социальной консолидации по-прежнему полноводен»[64]. К похожим выводам приходит и белгородский исследовательский коллектив (Е.В. Реутов, М.Н. Реутова, И.В. Шавырина), указывающий на преобладание в обществе «сильных» связей (отношения между родственниками и друзьями) в противовес микропрактикам солидарности осуществляющимся в местных сообществах. Учёные, основываясь на полученных в 2015 году сведениях, заключают, что россияне предпочитают обращаться за помощью в основном к представителям примордиальных групп, нежели кооперироваться с кем-либо в более широком социальном пространстве. По словам авторов, на положительный эффект от взаимодействия с государством или потенциально возможную от него поддержку ориентировано очень незначительное количество российских граждан[65].

Действительно, в классической социологии за семейной солидарностью уже давно закрепился статус коммуникативной среды, наиболее естественной и устойчивой перед социальными катаклизмами. Семейно-родовая солидарность как безусловная культурная универсалия обладает в этом смысле внушительным интеграционным потенциалом. Конечно, надлежащее использование родственно-родословных практик в процессе формирования социальной политики, могло бы организовать в обществе своеобразную «буферную» область, выполняющую функцию эмпатического ретранслятора, позволяющего распространить экспрессивно значимые установки с примордиальной (семейной) солидарности на те, что объединяют людей в рамках более далёкой социальной дистанции (гражданская, социальная, национальная, этническая

и т.д.). Однако для этого необходимо наличие в обществе эффективно функционирующего института государственно-гражданского взаимодействия, создающего, хотя бы минимально консолидированную, солидарно-коммуникационную среду, наделяющую отношениями взаимного доверия входящих в неё субъектов[66].

Примордиальная концентрация социальной солидарности, обнаруженная в Иркутской и Белгородской областях, существует в российском обществе на фоне общего падения значимости государственного социокультурного поля, о чём явно свидетельствуют результаты анкетного опроса, проведённого в Пензенской и Ульяновской областях весной 2015 г. Полученные в ходе его проведения данные явно указывают на низкий уровень общественного согласия, существующего в отношении действующего правопорядка. Иначе говоря, граждане проявляют некоторую избирательность относительно юридических норм окружающей их нормативно-правовой действительности. Докладывая о результатах этого исследования Г.Б. Кошарная и Л.Т. Толубаева отмечают, что на вопрос «как вы относитесь к закону?» задававшийся во время опроса «23 % из числа ответивших считают, что не так важно, соответствует что-либо закону или нет, главное, чтобы это было справедливо. Четверть опрошенных (25,5 %) убеждена, что всегда и во всем следует соблюдать букву закона, даже если закон уже устарел или не вполне соответствует сегодняшним реальностям»[67]. Подобное отношение к нормативному порядку явно свидетельствует о проблемах, существующих в области вертикальной (макросоциальной) гражданской солидарности и выраженных не только в качестве низкой гражданской активности, но и в качестве гражданско-правовой отчуждённости. Не вызывает сомнений, что в обществе, внутри которого не разделяются в достаточной мере нормативные составляющие государственной системы, не будет формироваться и доверие относительно представляемых ею гарантий гражданского участия.

Тот факт, что только одна пятая опрошенных отнеслась безусловно положительно к вопросу исполнительности юридических норм закона, прямо свидетельствует о присутствии в российских общественных отношениях имманентно протекающего кризиса социальной аномии. При этом следует согласиться с Н.Н. Мещеряковой в том, что характерная для современной России социальная аномия, вызывает особое опасение ввиду внутренней замкнутости её симптоматических выражений, что связанно с отсутствием в обществе традиций и укоренившихся практик, безопасно и свободно обозначать собственную гражданскую позицию. Проявляясь на личностном уровне в качестве «кризиса правосознания», социальная аномия, длительное время дезорганизующая российское общество, став существенным элементом его мировоззренческой системы, искажает само устройство общественного сознания и приобретает тем самым особенную стойкость[68].

Данный факт подтверждается российским исследователем О.Б. Молодовым, который также указывает на низкий уровень доверия граждан к органам власти, выявленный по результатам мониторинга общественного мнения, проводимого в Вологодской области специалистами ИСЭРТ РАН[69].  В ходе этого мониторинга жителям задавался вопрос о том, какие препятствия они считают наиболее существенными для проявления в повседневной жизни своей гражданской позиции. В качестве основного препятствия каждый пятый респондент назвал неуверенность в собственных возможностях повлиять на принимаемые органами власти решения. Среди прочих факторов, также существенно препятствующих проявлению гражданской позиции, назывались радикальный индивидуализм, выраженный в равнодушии граждан к общим делам и широко распространённая среди граждан привычка полагаться в повседневной жизни на всё готовое, в том числе и на государство. В вопросах, связанных с отстаиванием собственных интересов, опрошенные в ходе мониторинга граждане выразили предпочтение ограничиться тем, что они подпишут обращение к власти (в том случае если оно будет заранее для них подготовлено). Таким образом, к актуальным характеристикам гражданской солидарности добавляется низкая готовность россиян участвовать как в гражданских институтах, так и в групповых консолидационных практиках, обусловленная отсутствием убеждённости в их сколько-нибудь значительной эффективности.

Среди российских исследователей, изучающих проблематику гражданской интеграции, находятся и такие которые не исключают самого факта непринятия обществом декларированной властью концепции гражданского участия. В этом контексте примечательна исследовательская позиция, высказанная по результатам социологического исследования Е.В. Реутовым, М.Н. Реутовой, И.В. Шавыриной, в соответствии с которой, несмотря на десятилетия проводимых властью реформ, «…нынешний социальный порядок, а вместе с ним и моральная система общества, не стали по-настоящему легитимными»[70]. Соглашаясь с вышеприведённым положением необходимо добавить, что в области гражданской солидарности названное отчуждение усиливается той ситуацией, которая сложилась сегодня в гражданско-государственном взаимодействии, когда инфраструктура гражданского участия определяется государством в соответствии с выводами экспертных сообществ относительно институциональных каналов его проявления. Российский социолог Ф.А. Барков в этом смысле справедливо характеризует такую систему как малоэффективную, поскольку она предполагает конструирование гражданской солидарности исключительно сверху вниз, что каждый раз влечёт за собой целый ряд известных проблем[71].

Необходимо отдельно отметить, что привнесение идеально-типических элементов в методологию исследования гражданской солидарности, которое часто можно наблюдать в российском гуманитарном пространстве, логическим образом приводит к присвоению статичных дескриптивных характеристик базовым субъектам гражданского взаимодействия. К примеру, подобный подход был широко распространён в отечественной научной среде в начале 2000-х годов, когда большинство исследователей при изучении гражданской интеграции были вынуждены ограничиться констатацией факта об исторической предопределённости гражданской пассивности русского человека. Среди таких подходов следует выделить взгляды

Л.Б. Гудкова, наделяющего социальный портрет «советского человека» такими характеристиками как пассивность, безучастность, инфантилизм, неспособность к коллективной солидарности, приспособленчество. По мнению Гудкова, существование «советского человека» в условиях фактического двоемыслия обусловило деградацию навыков систематической рационализации, вынуждая его приспосабливаться ко всяким жизненным переменам за счёт снижения качества собственной жизни и общим упрощением запросов[72].  Этой позиции вторят утверждения А.С. Ахизера об исторической «монологизации» государственной управленческой структуры, заложенной со времен ещё киевской Руси и по сей день оказывающей решающее влияние на всё российское общество[73]. О социокультурных истоках гражданской апатии говорят и такие авторы, как В.Г. Федотова[74] , А.П. Заостровцев[75],

В.И. Пантин и В.В. Лапкин[76], Н.Е. Тихонова[77]. Рассуждения же об исторической предопределённости гражданской пассивности россиян с исследовательской точки зрения контрпродуктивно, поскольку логическим образом оправдывает использование государственными органами организационно-управленческих мер, разработанных в лучших традициях классического бихевиоризма (по принципу «стимул-реакция»).

Тем не менее, на сегодняшний день всё больше специалистов признают факт развития в российском обществе базовых, неполитических форм гражданской активности, связанных с необходимостью граждан рационализировать и оптимизировать жилое пространство вокруг себя в соответствии со своими целями, не связанными напрямую с политической активностью. Так, российский исследователь В.В. Петухов отмечает, по результатам проведённого им исследования, что «…в России началось структурирование гражданского общества как совокупности независимых от государства акторов и каналов коммуникаций, его постепенное дистанцирование от общества «политического», являющегося сферой жизни партий, политических организаций и других субъектов публичной политики»[78].

О формировании сложной структуры гражданского участия также свидетельствуют и заключения, сделанные Е.В. Богомоловой, Е.Г. Галицкой, Ю.А. Кот, Е.С. Петренко, основывающиеся на результатах регулярных всероссийских опросов населения, осуществляемых фондом «Общественное мнение». Используя в своих расчётах индексы «потенциала гражданского участия» и «удовлетворённости жизнью», названная исследовательская группа провела классификацию участников гражданского взаимодействия, базирующуюся на наличии у тех соответствующего опыта. В соответствии с обозначенной структурой, была представлена и дифференцированная карта участников гражданско-активистского дискурса в современном российском обществе[79].

В соответствии с этой классификацией преобладающее число российских жителей (58% совершеннолетних россиян) составляют люди с малоактивной гражданской позицией. К ним относятся: «гражданские аутсайдеры» — 23% совершеннолетних россиян, не принимающих участия в гражданских практиках (ни в интернете, ни в повседневной жизни); «гражданские обыватели» — 15% совершеннолетних россиян, предпочитающих ограничиться личным содействием, оказываемым соседям, друзьям, коллегам; «веб-обыватели» — 20% совершеннолетних россиян, проявляющих высокую активность в интернете.

Группа россиян, обладающих повышенной степенью гражданской интегрированности, оказалась достаточно внушительной, и включила в себя остальные 42%. Согласно приведенной выше структуре, к данной категории относятся: «альтруисты» — 13% совершеннолетних россиян, ведущих благотворительную деятельность и участвующих в пожертвованиях; «активисты» — 12% совершеннолетних россиян, включённых в процесс организации максимально близкой, окружающей среды (в рамках города, прихода, многоквартирного дома); «участники социализирующих досуговых практик» — 9% совершеннолетних россиян, включённых в деятельность сообществ, разделяющих их интересы (курсы, тренинги, семинары, и т.д.); «волонтёры» — 8% совершеннолетних россиян включённых в деятельность некоммерческих организаций, принимающих участие в массовых протестах или правозащитных акциях, являющихся членами профсоюзов или иных профессиональных объединений.

Понятие социальной солидарности и социальной аномии также тесно связано с такой категорией, как социальная эмпатия. Её интеграционная задача состоит в регламентировании для общества структуры, которая воспроизводит его системы ценностей и определяет формы её внешнего проявления. Эти формы выражаются в установках на взаимопомощь, которая может оказываться в ущерб собственным интересам, а также на сочувствие по отношению как к другим людям, так и самому себе. Эмпатическая составляющая социальной солидарности определяет связь между интернализирующей её экспрессивно-символической системой и ценностно-нормативным каркасом, определяющим внутренние правила социального взаимодействия. Исследования, посвящённые проблематике социальной эмпатии, которые были проведены группой иркутских учёных в 2015 году, указывают на существование в этой области существенных проблем социальной интеграции. Большую тревогу, по их мнению, вызывает диагностированный в ходе исследования обрыв социокультурной преемственности между различными поколениями, разрушающий существовавшую ранее взаимосвязь, реализуемую, как правило, «…через смысловое символическое пространство. Современные поколения рождают свои смыслы прошлых событий, утрачивая связь с прошлым навсегда» — утверждают О.А. Полюшкевич, Л.Л. Антонова и А.Е. Кащаев. [80]

В заключении второй главы становится возможным дать некоторые обобщённые характеристики гражданской солидарности, существующей в российской действительности. Итак, в качестве дезинтеграционных можно назвать следующие её характеристики, приведенные в работах отечественных исследователей, а именно, деградацию государственно-нормативной основы гражданского поведения и экспрессивно-символическую отчуждённость идеологических оснований гражданской солидарности, а также отсутствие системы соответствующих ценностей, прозрачной и разделяемой всеми без исключения субъектами гражданской солидарности. При избирательном отношении к закону, неисполняемому при первом удобном случае, россияне практически не проявляют никакой сколько-нибудь существенной активности относительно институционально гарантированных гражданских институтов, предложенных в рамках общепринятой либеральной-демократической идеологии. Однако традиционные императивы социального участия, общественной нравственности и тяги к справедливости по-прежнему оказывают на ценностно-нормативную систему россиян существенное влияние. К положительным факторам, способствующим формированию гражданской солидарности в российском обществе, можно отнести увеличивающийся интерес его представителей к неполитическим гражданским практикам, а также структурную дифференциацию фактически складывающихся отношений, предполагающих их повседневное гражданское участие.

Анализ научно-исследовательских работ, посвящённых проблематике гражданской интеграции и социальной дезинтеграции, обнаруживает их методологическую концентрированность вокруг различных аспектов вовлеченности россиян в общественное самоуправление, осуществляемое в рамках юридически предопределённых институтов гражданского участия. При этом практически полностью игнорируются базовые компоненты гражданской солидарности, определённые в предыдущем параграфе данного исследования. В исследовательский конструкт не включается гражданское поведение, определяемое эффективностью различных составляющих социального контроля, реализуемых в области гражданского участия. Таким образом, совершенно упускается из виду повседневная деятельная основа гражданской солидарности, выступающая фундаментом и непременным условием существования столь сложных социетальных образований как государственная система. В результате, в область остаточных категорий помещаются такие интеграционные факторы, как общественная легитимность или уровень эмпирической значимости, юридически установленной в обществе парадигмы гражданского участия (Макс Вебер); влияние на структуру гражданского участия дезинтегрирующих факторов социальной аномии (Дюркгейм, Мертон, Мещерякова); этнические и социокультурные барьеры, препятствующие имплементации в российском обществе либерально-ориентированной экспрессивно-символической системы (Парсонс); очевидная рассогласованность среди россиян гражданского когнитивного стиля (Шюц).

В то же время высокая значимость механизмов социального контроля в процессах воспроизведения гражданской солидарности объясняется выполняемой ими интеграционной задачей — оцениванием и выявлением расхождений, складывающихся между социальной нормативной системой и деятельностными практиками регламентируемого ими социума. Социальный контроль делает возможным преодоление интеграционных проблем прежде, чем они приобретут антагонистический характер. Солидаризационная функция, выполняемая социальным контролем, заключается в той поддержке, которая оказывается мерами социального контроля представителям конкретного общества на индивидуальном уровне[81].

В этом смысле представляется совершенно точным замечание И.Е. Поверинова и Д.А.Писачкина о том, что вне зависимости от типа такой поддержки, обязательным её составляющим является задача обеспечения индивиду чувства безопасности, т. е. «… включение или удержание Эго в отношениях солидарности так, чтобы у него была основа чувствовать себя безусловно в безопасности»[82].

 

Глава 2.

 ГРАЖДАНСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ В СФЕРЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

 

2.1. Гражданская солидарность как фактор общественной безопасности и криминогенной среды

В качестве наиболее благоприятной основы изучения механизмов воспроизведения гражданской солидарности для данного исследования были использованы конъюнктивные практики, которые складываются в области общественной безопасности. Это связано, во-первых, с тем, что действующим в этой области социальным субъектам чаще приходиться консолидироваться, устраняя различные угрозы и оказывая им необходимое противодействие, вне зависимости от того, имеет ли опасность вполне реальный или только возможный характер. Характеризуя различные свойства социальной солидарности, российский социолог С.Ю. Барсукова справедливо отмечает, что «…шансы возникновения внутригрупповой солидарности резко возрастают в ситуации реальных или потенциальных неблагоприятных обстоятельств, в которых оказалась, или может оказаться группа»[83].  Соответственно, шансы на эмпирическую идентификацию солидарного поведения в этой области остаются традиционно высокими.

Во-вторых, кооперационные практики и солидарные действия, осуществляемые в области общественной безопасности, основываются на необходимости людей чувствовать себя защищёнными – а это одна из базовых потребностей в соответствии с широко известной классификацией Абрахама Маслоу[84].  Следовательно, предрасположенность граждан относительно различных аспектов обеспечения общественной безопасности испытывает на себе относительно умеренное влияние государственно-идеологического контекста. Таким образом, естественное происхождение данного социального конъюнктора позволяет лучше идентифицировать организованные в отношении него солидарные установки, направленные на гражданское участие и проявляемые индивидами в повседневной жизни.

Иными словами, как бы не относились люди к существующим в обществе законам и институтам гражданского участия, им всё-таки приходится кооперироваться между собой с целью безопасной организации жизненного пространства вокруг себя. Повседневные гражданские практики, прямо или косвенно связанные с обеспечением безопасности, такие как участие в деятельности объединений собственников жилья или, например, поддержка протестного движения соседей, направленного против нежелательного строительства во дворе, эффективно и настойчиво втягивают в свои ряды даже тех людей, которые в иных условиях проявляют безразличное и скептическое отношение к любым фактам проявления гражданственности. Помимо этого, факторы общественной безопасности также оказывают интенсивное стимулирующее влияние на гражданское солидарное поведение в тех случаях, когда человеку приходится сталкиваться с правонарушениями, составляющими для него или окружающих актуальную угрозу. Личные или институциональные действия, направленные на предотвращение преступлений, связанных, например, с убийством, нанесением тяжких телесных увечий, грабежом, изнасилованием, вандализмом и т.д., требуют от человека ответственности, бдительности и высокой доли гражданской решимости.

Отношения гражданской солидарности, складывающихся в сфере общественной безопасности, в значительной степени определяет специфику существующей в обществе криминогенной обстановки — области, наиболее чутко реагирующей на процессы социокультурной дезинтеграции. Стремительный рост общей численности правонарушений является одним из наиболее репрезентативных симптомов, свидетельствующих о тревожных аномических процессах, протекающих в перестраивающемся обществе. Такая тенденция обусловлена нейтрализацией нормативного и ценностного влияния, оказываемого ранее существовавшими культурными конструктами, что неминуемо приводит к прямо пропорциональному снижению эффективности механизмов формального и неформального социального контроля. Границы девиантного поведения размываются, поскольку существовавшие прежде общественно разделяемые ценности, социальные нормы и нормы морали не имеют былой силы, а новые ещё не сформировались. Складывающийся таким образом нормативный вакуум логическим и последовательным образом стимулирует неминуемый рост преступности в кризисном обществе.

Эта закономерность обнаруживается и в российской постперестроечной действительности. В соответствии с данными Государственного комитета СССР по статистике, опубликованным в статистическом ежегоднике[85], а также сведениям, предоставляемым в открытом доступе Федеральной службой государственной статистики[86], в период проведения либеральных реформ, начиная с 1987 и вплоть до 2005 г., наблюдается общий рост числа правонарушений. Так, в 2005 г. правоохранительные органы зафиксировали 30,8 тыс. случаев умышленных убийств или покушений на убийство, что на 110% выше чем в предреформенный 1987 г., когда их численность не превышала 14,6 тыс. случаев. Частота совершения менее тяжких правонарушений выросла намного больше. Так, в 2005 г. общее число зафиксированных случаев грабежа или разбоя достигла 408,1 тыс. против 52,2 случаев в 1987 г. Число зарегистрированных краж, приходившихся на пик роста преступности, выросло по отношению к предреформенному состоянию на 291%, составив 1 млн. 573 тыс. случаев в 2005 г. против 401,6 тыс. случаев в 1987 г. Подобный скачок в показателях численности правонарушений явно свидетельствует о состоянии острой социальной аномии, переживавшейся российским обществом в период 2000–2010 гг. Отдельно следует отметить, что падение количества преступлений, связанных с наркотиками, по-прежнему незначительно и наблюдается только с 2015 г. В 2016 же году численность таких преступлений составила 200 тыс. зарегистрированных случаев против 32 тыс. в 1987 г.

Рис. 2. Число зарегистрированных случаев краж, грабежей и разбоев, а также преступлений, связанных с наркотиками в России, тысяч за год

 

После прохождения острой стадии аномичного кризиса отчетливо наблюдается период интеграционной стабилизации, начавшийся после 2010 г. и продолжающийся по сей день. Руководствуясь представленными статистическими данными, можно заключить, что по некоторым видам правонарушений значения показателей на 2016 г. снизились даже ниже предреформенного состояния. К таким правонарушениям следует отнести умышленные убийства и покушения на убийство, а также умышленные тяжкие телесные повреждения. Следует, правда, сделать некоторое замечание относительно приведенных здесь данных. По существу, Государственный комитет СССР по статистике и Федеральная служба государственной статистики РФ – это одна и та же организация, образовавшаяся в ходе государственных реформ конца прошлого века. Эта организация опубликовала в 1990 г. сведения об уровне преступности в советской России, будучи советским госорганом. Позднее, эта же организация предоставила данные о правонарушениях в современной России, естественно, будучи к тому времени уже преобразованной в Федеральную службу государственной статистики РФ. Фактически, одна и та же государственная структура, только на разных этапах ее существования, предоставила сведения об уровне правонарушений, зарегистрированных в 1990-м году, но сведения эти ощутимо отличаются друг от друга. Значения показателей преступности на 1990 г., предоставленных Федеральной службой государственной статистики РФ, ниже значений содержащихся в данных Государственного комитета СССР по статистике, в среднем на 30%. На рис. 2 отчетливо видно, как ломается и затем не восстанавливается линия тренда. Возможно, такое положение дел явилось следствием как организационных пертурбаций того времени, так и технико-аналитических причин, связанных с изменением структуры исходных данных, их источников, процедур анализа, учета и регистрации сведений. Следовательно, сравнивая и взвешивая выше представленную статистику, стоит учитывать данный разрыв.

На отсутствие стабильности внутри криминогенной среды также указывают и результаты социологического мониторинга, осуществлённого в период с 2014 по 2017 гг. на территории двух муниципальных округов Красногвардейского района города Санкт-Петербурга. Мониторинг проводился специалистами общества с ограниченной ответственностью «Аналитическое агентство «Сфера» под руководством автора данного исследования и осуществлялся в рамках работ, выполняемых по государственному контракту Санкт-Петербургским государственным унитарным предприятием «Санкт-Петербургский информационно-анали­тический центр», направленных на создание второй и четвертой очереди автоматизированной системы «Внутриквартальная безопасность в жилых кварталах» аппаратно-программного комплекса «Безопасный город»[87].  Результаты проведённых социологических опросов свидетельствуют об общем ухудшении криминогенной обстановки на территории проведения мониторинга. Большинство из опрошенных в ходе поквартирного опроса в сентябре 2017 года, а именно 64,2% от общего числа респондентов, ответило, что в течение последних 2–3 лет им приходилось сталкиваться с различными правонарушениями, совершёнными в жилых кварталах, на территории которых они проживают. Поквартирный же опрос, проведённый в октябре 2015 года, зафиксировал общее число респондентов, сталкивавшихся с различными правонарушениями, равное 24,6% от общего их числа. Если список правонарушений составленный в 2017 г. привести в соответствие со списком правонарушений 2015 г., то окажется, что число участников опроса, не сталкивавшихся с правонарушениями, снизилось на 8,5%, но более чем вдвое превышает данные двухгодичной давности, составляя 55,7% от общего числа респондентов.

Рис. 3. Доля респондентов, которым приходилось сталкиваться с правонарушениями в течении 2–3 лет. Сравнение результатов поквартирных опросов, проведённых осенью 2015 и 2017 гг.

 

В исследуемый период жителями обследуемых кварталов стали чаще фиксироваться тяжкие правонарушения. Существенное увеличение числа преступлений обнаруживается в отношении таких правонарушений, как убийство или причинение тяжкого вреда здоровью. Столкнуться с фактом убийства в 2017 году пришлось 4,4% респондентам, что на 4,2% больше, чем осенью 2015-го года, когда этот показатель составлял 0,2%. Причинение тяжкого вреда здоровью отметили 3,3% всех респондентов, в то время как в 2015 г. этот показатель составлял 0,4%. Наблюдается значительный рост таких правонарушений, как кража с проникновением в квартиру (4,9% – 2015; 8,7% – 2017); хулиганство (7,5% – 2015; 12% – 2017); мошенничество (3,9% – 2015 г.;  4,4% – 2017 г.). Значительно выросло число жителей, которым приходилось сталкиваться с нарушениями правил дорожного движения водителями транспортных средств. В 2017 г. доля таких респондентов составила 30,6% всех респондентов, что на 22,5% больше, чем в 2015 г., когда этот показатель составлял 8,1%. Вторым по значимости фактором, вызвавшим рост числа правонарушений, является нарушения норм проживания в многоквартирных домах. Такого рода правонарушения в 2017 г. отметили 29,6 % всех участников опроса, что на 22,5% больше, чем в 2015 г.

Несмотря на отрицательную динамику, обнаруженную в субъективных оценках жителями общего количества правонарушений, следует оговориться, что отмеченные колебания носят маятниковый характер, а в более долгосрочной перспективе значения данных показателей стремятся к своему среднему, но всё-таки отрицательному показателю. На это указывают, в частности, результаты поквартирного опроса проведенного в 2014 г. Однако, методологическая специфика первого этапа исследования, выполненного в 2014 г., не позволяет произвести сопоставления полученных результатов с высокой долей достоверности, чтобы говорить об динамических характеристиках, в соответствии с приведёнными выше переменными.

В связи с приведённой статистикой можно с уверенностью заключить, что процесс интеграционной нормализации в России продолжается, однако российское общество по-прежнему пребывает в состоянии рефлексивной аномии, глубоко и прочно укоренившейся в мировоззренческой картине ее граждан. Количество таких правонарушений, как кража, грабеж и разбой, а также преступлений, связанных с наркотиками и по сей день превышает дореформенные показатели. Если же учесть отмеченную ранее погрешность статистики, используемой здесь для анализа социальной аномии, то можно предположить, что ни один из представленных показателей в полной мере не вернулся в дореформенное состояние.

Следует признать, что россияне вынужденно смирились с новыми реалиями повседневной жизни, и острота их неприятия осталась в прошлом. Глубокий же пессимизм, сопутствующий этому примирению, не дает возможность в полной мере оценить преимущество происходящих позитивных изменений. Реорганизация правоохранительных органов, в совокупности с усилением механизмов формального социального контроля, конечно, позволили снизить уровень ускоряющейся криминализации российского общества. Однако, отсутствие общественно разделяемой системы экспрессивных символов, способной выступить в качестве альтернативы существовавшей ранее советской идеологии, не позволяет сформироваться в системе взаимоотношений между членами общества развитой области социальной эмпатии, необходимой для эффективного функционирования механизмов неформального социального контроля.

Укоренённость же в обществе эмпирически значимых паттернов гражданской солидарности, эффективно организующих своих граждан интенсивно и своевременно реагировать на угрозы общественной безопасности, является значительным фактором социальной резистентности, препятствующим процессам нормативно-правовой депривации, а также последующей за ней системной социальной энтропии. Солидарное поведение граждан, без преувеличения, является основой общественной безопасности, поскольку поддержание существующей в социуме нормативной системы невозможно обеспечить, опираясь исключительно на деятельность правоохранительных органов. В этой области происходит наиболее наглядное сопряжение институциональных усилий, предпринимаемых правоохранительными и гражданскими субъектами, что позволяет наиболее точно определить зону основной концентрации дезинтеграционных факторов, препятствующих проявлению солидарного поведения граждан в этой области.

Обращаясь к онтологическим характеристикам общественной безопасности как социального феномена, необходимо отметить, что в социологической теории до сих пор не сформировалось какого-то единства, относительно содержания этого понятия. Особенно в этом вопросе необходимо выделить российскую социологическую школу, предложившую несколько десятилетий назад перспективное и обособленное направление в области изучения безопасности – социологию безопасности, ориентированную на «…теоретические и эмпирические исследования состояния и динамики обеспечения безопасности человека, общества и государства, современной цивилизации»[88].  Феномен безопасности внутри социологической науки воспринимается сегодня как актуальная проблема современности, обусловленная «…нарастанием множества угроз и рисков, опасных с точки зрения социетального самосохранения и жизнеобеспечения и необходимостью организованного противостояния им», — отмечает О.С. Елфимова[89].

Определённый интерес в рамках данной работы вызывает точка зрения Е.Ю. Шакировой, в соответствии с которой методологическими особенностями безопасности являются её социокультурные и аксиологические характеристики. Иными словами, социокультурные объединения как бы отгораживаются контрольными ценностями от внешней среды, используя их и как пограничные точки и одновременно как коммуникаторы, организуясь вокруг специфического аксиологического стержня. В таком случае безопасным будет считаться такое состояние, в котором, несмотря на существующие риски, удержится способность социокультурного объединения к саморазвитию и сохранению своей целостности[90].  Иначе говоря, всё, что угрожает ценностно-нормативной структуре социального объединения, представляет для него угрозу. Напротив, всё, что позволяет социокультурной организации воспроизводиться и сохранять целостность, обеспечивает её безопасность.

Выдающийся российский социолог В.Н. Кузнецов, изучавший преимущественно социальные аспекты безопасности, даёт следующее ее определение: «…это состояние, условия и характер жизнедеятельности государства и общества, при которых граждане, социальные группы, создаваемые ими объединения и организации, свободно действуют в соответствии с их собственной природой и предназначением и способных нейтрализовать внешние и внутренние угрозы»[91]. Определяя общественную безопасность как государственно-общественную реальность, Кузнецов совершенно точно связывает степень её развития с деятельностной позицией основных субъектов общественных отношений, самостоятельно формирующих вокруг себя пространство безопасное и свободное для протекания в нём совместной жизнедеятельности. Выходит, что общественная безопасность, по большому счёту, является результатом реализующейся в этой области гражданской солидарности. Таким образом, обобщёнными характеристиками общественной безопасности выступают «…социальное партнёрство, межнациональное согласие и гражданский мир»[92]. Общественная безопасность может также пониматься как состояние социума, характеризующееся определённым уровнем социальной и правовой защищённости человека от преступных намерений со стороны частных лиц или групп, а также от произвола органов государственной власти.

Итак, отталкиваясь от векторных характеристик гражданской солидарности, сформулированных во втором параграфе первой главы, можно заключить, что она, как социетальный феномен, воспроизводится в сфере общественной безопасности внутри обоих консолидационных направлений. На вертикальном (макросоциальном) уровне гражданская солидарность в сфере общественной безопасности реализуется в качестве:

—        актов индивидуальной апелляции человека к механизмам гражданских институтов, с целью повлиять на нормативно-правовую основу общественной безопасности и оказать противодействие существующей или потенциально возможной угрозе;

—        ориентированности человека, действующего в конкретных государственно-пространственных условиях на юридически закреплённые в них нормы, не допуская со своей стороны правонарушений;

—        готовности человека подчиниться мерам социального контроля, а также самому (лично, либо через правоохранительные органы) воспроизводить социальный контроль, проявляя небезразличное отношение к фактам нарушения принципов законности другими.

Таким образом, индивид самостоятельно воспроизводит на вертикальном (макросоциальном) направлении гражданскую солидарность, выражая тем самым единство с окружающим его социумом относительно вопросов общественной безопасности, делая это посредством гражданских институтов или опосредованно, через отношение к правовой коммуникационной среде. Соответственно, на горизонтальном (микросоциальном) уровне гражданская солидарность в сфере общественной безопасности воспроизводится в качестве:

—        конъюнктивных групповых практик, осуществляемых гражданами с целью обеспечения безопасности, а также приобретения групповой субъектности в отношении гражданских институтов;

—        соблюдения различными сообществами на групповом уровне государственной нормативно-правовой базы, в соответствии с которой осуществляется взаимодействие между ними и государственными органами, а также другими сообществами.

Объединяясь в юридически субъектные группы для того, чтобы прямым или косвенным образом участвовать в обеспечении общественной безопасности, граждане проявляют групповую солидарность. Действуя же в составе группы и руководствуясь при этом государственными нормами, регулирующими договорные/кооперационные отношения и отношения между сообществами, консолидированные индивиды проявляют на горизонтальном уровне солидарность со всем окружающим их социумом, при этом используя правопорядок как коммуникационную среду.

 

2.2. Векторные характеристики гражданской солидарности в сфере общественной безопасности

Попытка практического изучения структуры гражданской солидарности, сложившейся в области общественной безопасности, была предпринята осенью 2017 г. исследовательской группой аналитического агентства «Сфера», по инициативе и под руководством автора[93]. В соответствии с исследовательской программой проводилось комплексное исследование, включающее в себя сбор социологических данных количественными (фокус-группы), а также качественными (поквартирный опрос) методами. Выбор методики в каждом случае был обусловлен той исследовательской задачей, на решение которой ориентирован конкретный этап исследования. Особенности гражданской солидарности, выраженные в сведениях о поведенческих установках граждан, а также об их участии в соответствующих сообществах, изучались методом формализованного интервью. В свою очередь, дезинтеграционные факторы, препятствующие проявлению гражданского солидарного поведения, были раскрыты методом фокусированного группового интервью.

 

2.1.1. Характеристика выборки и методика исследования

Поквартирный опрос был проведён методом формализованного интервью, целевую аудиторию которого составили мужчины и женщины, достигшие 18 лет. География опроса сосредоточена в границах двух муниципальных образований Красногвардейского района города Санкт-Петербурга. Принцип формирования выборки: квотная, районированная, с применением шага выборки. Объём выборки — 611 человек. Ошибка выборки с вероятностью 95% не превышает +/– 3,9%. Инструментарий количественного этапа был частично апробирован в 2015 г. в рамках исследования, направленного на выявление мнения жителей об уровне личной и общественной безопасности в жилых кварталах Санкт-Петербурга, проводимого ООО «Аналитическое агентство «Сфера» с целью его последующего учёта при тестировании элементов автоматизированной системы внутриквартальной безопасности. Результаты вышеупомянутого пилотажа были представлены на научной конференции, посвящённой 100-летию Русского социологического общества имени М.М. Ковалевского 10–12 ноября 2016 года[94].

Исследовательский инструментарий, разработанный для поквартирного опроса, составлялся в соответствии с векторными характеристиками гражданской солидарности, адаптированными к области общественной безопасности (см. 2 главу 1 параграф).Содержание опросной анкеты условно разделено на две части, выделенные в соответствии с той исследовательской задачей, на решение которой были направлены вопросы. Все переменные, которые характеризуют особенности гражданской солидарности, воспроизводящейся в области общественной безопасности, которые анализируются в ходе проведённого опроса, можно разделить на два вида, относящихся к вертикальному (макросоциальному) и горизонтальному (микросоциальному) уровням.

В ходе проведённого опроса гражданская солидарность, реализуемая в области общественной безопасности, изучалась с использованием трех методических приёмов:

  1. Эффективность и структура социального контроля, в области общественной безопасности, как одного из компонентов гражданской солидарности, изучались посредством описания личностных установок граждан, определяющих их поведение в том случае, если им непосредственно придётся столкнуться с грубыми правонарушениями, несущими в себе прямую и сиюминутную угрозу чьему-либо здоровью или собственности (как частной, так и общественной). С методологической точки зрения предполагалось, что в установках человека, оказывающего личное или институциональное (опосредованно через правоохранительные органы) противодействие правонарушителю, воспроизводится принудительная природа социального факта, а сам этот факт становится удобным индикатором для анализа солидарного поведения (Эмиль Дюркгейм). Воспроизводимые таким образом механизмы социального контроля демонстрируют также уровень значимости установленного в обществе порядка, а следовательно, и уровень социальной солидарности (Макс Вебер). Стремление же человека восстановить поруганную при его свидетельстве законодательную норму, выявляет соотношение в обществе конформного и девиантного поведения – центральной аналитической дилеммы системной социологии Талкотта Парсонса. Для исследования феномена гражданской солидарности частично использовался событийный подход, предложенный российским социологом

А.Ф. Филипповым. В соответствии с этим подходом исследование социальной солидарности необходимо производить, освободившись от исследовательского восприятия вменённых человеку мотивов. Таким образом, как утверждает социолог,

«…солидарность может быть наблюдаема, она видна в фигурации социальных событий»[95]. А потому она может быть наилучшим образом обнаружена в том случае, если исследователь не станет погружаться в область причинных связей, а оттолкнётся в своих заключениях от реакции человека на реальные или потенциальные события, оставаясь при этом «…на поверхности происходящего»[96];

  1. Солидарное поведение, характеризуемое индивидуальным участием человека в гражданских институтах, изучалось обследованием личностных диспозиций, которыми он обладает относительно институциональных гражданских практик. В перечень предлагаемых респондентам гражданских практик вошли только широко известные, имеющие при этом прямое отношение к области общественной безопасности;
  2. Гражданская солидарность на горизонтальном уровне изучалась посредством анализа включенности участников опроса в деятельность некоммерческих организаций, прямо, либо косвенно принимающих участие в решении проблем, связанных с общественной безопасностью. Помимо предложенного респондентам перечня некоммерческих организаций, в анкете была предусмотрена возможность назвать организацию самостоятельно, если она отсутствует среди названных вариантов ответа.

Подобная методология была частично реализована в опросе, проведённом в период 2008–2012 гг. специалистами из тульской области Н.С. Даникиным и И.Х. Хазиевым[97].  Проведённое ими исследование было направленно на изучение поведенческих траекторий в ситуации актуальной социальной угрозы. По результатам исследования были выделены три основные установки: патерналистская (обращение к друзьям или родным), ролевая (обращение в полицию), субъектная (нейтрализации угрозы самостоятельно). Среди недостатков вышеупомянутого исследования следует выделить отсутствие дифференциации угроз по соответствующим им видам правонарушений, а также временная неопределённость в отношении аналитических границ поведенческой траектории как таковой.

 

2.2.1. Результаты поквартирного опроса

В ходе поквартирного опроса каждому участнику исследования предлагали представить себе ситуацию, в которой ему пришлось бы столкнуться с фактом совершающегося правонарушения. Затем его спрашивали, как в этой ситуации он поступит? Готов ли он будет сообщить об этом в полицию, попробовать предотвратить правонарушение лично, или предпочтёт избежать участия в происходящем? Участникам опроса предлагалось комбинировать варианты ответов в том случае, если они взаимно дополняют друг друга и не несут в себе смыслового противоречия. В список потенциальных правонарушений вошли: физическое насилие; мошенничество, шантаж; хулиганство, вандализм; побои, изнасилование; убийство, нанесение увечий с угрозой для жизни; грабёж или разбой; кража из квартиры, а также кража и угон автомобиля.

Респондентам предлагались варианты ответов, организованные в три основных аналитических блока, характеризующих различные поведенческие траектории, а вместе с тем и различные элементы социального контроля. Варианты ответа внутри каждого блока представляют собой своеобразную интеграционную шкалу, отражающую степень готовности человека следовать выбранному поведенческому пути.

В первом блоке ответов характеризуется готовность человека обратиться в полицию, проявив, тем самым, институционально ориентированный элемент неформального социального контроля. Иными словами, инициатива, направленная на применение в отношении правонарушителя репрессивных санкций, будет изначально проистекать от действий индивида, однако реализация этих мер останется всё-таки за правоохранительными органами. Ответы первого блока содержат следующие варианты: ограничусь анонимным сообщением о правонарушении; при сообщении о правонарушении дам сведения о себе; дождусь сотрудников полиции и, если будет необходимо, соглашусь быть понятым; дождусь сотрудников правоохранительных органов и дам свидетельские показания.

Второй блок ответов демонстрирует готовность человека лично предпринять какие-либо действия, направленные на предотвращение правонарушения и возможно, задержание злоумышленника, в чём явно проявляется неформальный компонент социального контроля. Такая поведенческая траектория наиболее очевидно демонстрирует эмоциональную связь человека с действующим правопорядком. Ответы второго блока включают в себя следующие варианты: сделаю замечание правонарушителю; буду противодействовать правонарушению (криком, привлечением внимания людей); буду демонстративно делать записи либо фотографировать, либо вести видеосъемку; попытаюсь задержать правонарушителя до приезда полиции.

Все ответы третьего блока, свидетельствуют о нежелании человека принимать какое-либо деятельностное участие в происходящем. Каждый вариант третьего блока ответов характеризует состояние нормативной и эмпатической дезинтеграций, оказывающих влияние на человека, выраженное в большей или меньшей степени. Респонденту в рамках этого блока предлагались следующие варианты ответа: пройду мимо, так как это меня не касается; буду наблюдать за происходящим со стороны, стараясь избежать полиции, чтобы не стать свидетелем; буду незаметно фотографировать, вести видеосъемку, чтобы показать знакомым, разместить в интернете; буду наблюдать за происходящим и, если ко мне обратятся, дам показания.

 

2.2.2. Вертикальный уровень

Анализ ответов, полученных на первый вопрос, проводился с использованием средних арифметических значений, взвешенных по всем предложенным вариантам правонарушений, что позволило определить общие характеристики гражданских установок, отвечающих за солидарное поведение, реализуемых в области общественной безопасности посредством социального контроля. Полученное распределение ответов позволяет характеризовать гражданскую солидарность в данной области по обоим векторам её реализации и концентрации.

Гражданская солидарность, реализуемая в структуре неформального (интернализованного) социального контроля, осуществляемого гражданами в рамках вертикального (макросоциального) уровня, носит отчётливый институционально ориентированный характер. Граждане не остаются безучастны к происходящему, если сталкиваются лично с совершаемым при них правонарушением, однако предпочитают привлекать для этого компетентные в решении таких вопросов организации.

Таким образом, общее число ответов, приходящихся на первый блок (рис. 4), предусматривающий обращения к сотрудникам полиции, составляет 82,3% от всех опрошенных. Из них 12,4% сказали, что ограничатся анонимным сообщением о правонарушении, что явно указывает на существование каких-то субъективных причин, препятствующих готовности человека принимать участие в последующем следственно-оперативном процессе. Практически столько же (а именно 10,9% участников опроса) сказали, что они готовы сообщить о совершаемом правонарушении в полицию, оставив при этом исчерпывающие сведения о себе. Такая установка говорит о том, что человек не имеет субъективных оснований избегать участия в следственно-оперативном процессе, но и не будет проявлять какой-либо гражданской инициативы в этой области. Готовность дождаться сотрудников полиции и выступить, если потребуется, в качестве понятого, высказали 20,9% участников опроса. Число же людей, согласных дождаться сотрудников правоохранительных органов и дать свидетельские показания, составляет 37,9% от общего числа респондентов. Оба последних значения обнаруживают в структуре неформального социального контроля преобладание таких установок, которые свидетельствуют о высокой значимости для гражданина нормативного порядка, выражаемой им институционально.

Рис. 4. Распределение ответов первого блока на вопрос: «Представьте себе, что при вас будут совершаться следующие правонарушения. Готовы ли вы будете сообщить об этом в полицию или попробовать предотвратить правонарушение лично», среднее значение, посчитанное по всем видам обсуждаемых правонарушений. Представлено в % от общего числа респондентов

 

Экспрессивно-символические основания гражданской солидарности, воспроизводящиеся по вертикальному (макросоциальному) вектору, в значительной степени редуцированы. Установки, наиболее ярко характеризующие эмпатическую значимость общественного порядка как нормативной среды, обнаруживаются в структуре неформального социального контроля в качестве готовности гражданина самостоятельно предпринимать какие-либо действия, направленные на предотвращение правонарушения. Общая совокупность ответов, предполагающих такую готовность, составила всего 34,6% от всех участников опроса (рис. 5). Из них о своей готовности сделать замечание правонарушителю высказались 6% от общего числа респондентов. Такой ответ свидетельствует о готовности человека к личному участию, однако не даёт оснований ожидать от него существенного противодействия совершаемому преступлению. Иначе говоря, присутствие в диспозиционной системе человека таких установок, указывает на высокую степень эмпатического принятия им социетальной нормативной системы, недостаточного, однако, для приобретения ей существенного деятельностного характера.

Следующая программа действий также предполагает присутствие в установках человека существенной эмоциональной связи с нормативно-правовыми общественными основаниями. Отличие заключается лишь в том, что гражданин, предпринимая действия в ситуации правонарушения, не ограничивается сделанным замечанием, а прибегает к методам более сложного информационного воздействия на злоумышленника. Средняя доля респондентов, высказавших готовность поступить подобным образом, составила всего 2,8% от всех опрошенных. При столкновении с преступлением такой человек предпочитает делать записи, используя для этого фото- или видеосъёмку и будет делать это демонстративно, включаясь тем самым в более сложный процесс взаимодействия с правонарушителем, частично обращая угрозу и на себя.

Среди предложенных во втором блоке проектов действий, подразумевающих высокую эмпатическую значимость для человека юридически закреплённых культурно-нормативных оснований общественного порядка, наиболее распространённой оказывается тактика «привлечения внимания», приверженность к которой заявили 14,7% от всех опрошенных. Человек с такими установками предпочтёт противодействовать преступнику криком или привлечением внимания других, сделав себя активным участником небезопасной ситуации, однако обратив тем самым на неё повышенное внимание окружающих.

Наиболее интенсивные солидарные установки нагляднее всего обнаруживаются в структуре неформального социального контроля в качестве готовности гражданина предпринять попытку предотвратить правонарушение и лично задержать правонарушителя до приезда полиции. Доля высказавших такую готовность респондентов, по результатам исследования, составила 10,6% от общего числа опрошенных. Готовность осуществить столь решительные действия отчётливо свидетельствует о сочувственном отношении человека к происходящему, поскольку успех ему не гарантирован, а в результате он оказывается в состоянии рискованной неопределенности.

Рис. 5. Распределение ответов второго блока на вопрос: «Представьте себе, что при вас будут совершаться следующие правонарушения. Готовы ли вы будете сообщить об этом в полицию или попробовать предотвратить правонарушение лично», среднее значение, посчитанное по всем видам обсуждаемых правонарушений. Представлено в % от общего числа респондентов

 

Анализ результатов, полученных в рамках третьего блока ответов (рис. 6), позволяет с уверенностью констатировать присутствие в области общественной безопасности гражданской аномической симптоматики. Такой вывод обусловлен относительно высокой распространённостью в личностно-диспозиционной структуре граждан таких установок, которые вообще не предполагают реализации ими каких-либо мер социального контроля. Их доля составила, в целом, по все третьей группе ответов – 6% от общего числа респондентов. Из них большинство ответов, а именно 3,2% от всех опрошенных, ответили, что если при них будет совершаться правонарушение, то они предпочтут просто пройти мимо, так как это их не касается. Такая установка носит отчётливый дезинтеграционный характер, так как выражает полное безразличие человека к окружающему его общественно-нормативному порядку.

Немногие, а именно 0,16% от общего числа респондентов, заявили, что они будут наблюдать за происходящим со стороны, стараясь избежать полиции, чтобы не стать свидетелем, либо будут незаметно вести фото- или видеосъёмку, чтобы показать знакомым или разместить в Интернете. В таком отношении раскрывается противоречивость солидарных установок, с одной стороны, очевидно подверженных негативному влиянию рефлексивной аномии, и с другой, влиянием потребительской культуры, связанной с редуцированием стержневой ценностно-нормативной системы.

Среди ответов третьей группы, вторая по значимости доля расположилась в области поведенческих установок, имеющих пограничное интеграционное значение. Руководствуясь такими диспозициями, человек предпочтёт только наблюдать за происходящим правонарушением, однако если к нему обратятся сотрудники правоохранительных органов, то он согласится дать свидетельские показания. Общее число высказавшихся о такой готовности составляет 2,3% от общего числа респондентов. Естественно, о таких установках следует говорить, как о дезинтеграционных, поскольку, несмотря на готовность взаимодействия по факту правонарушения с органами власти, человек всё-таки отказывается от активной реализации неформального компонента социального контроля.

 Рис. 6. Распределение ответов второго блока на вопрос: «Представьте себе, что при вас будут совершаться следующие правонарушения. Готовы ли вы будете сообщить об этом в полицию или попробовать предотвратить правонарушение лично», среднее значение, посчитанное по всем видам обсуждаемых правонарушений. Представлено в % от общего числа респондентов

 

Анализ ответов в соответствии с видами правонарушений позволяет выделить ряд факторов, влияние которых на гражданские солидарные установки в области общественной безопасности прослеживается наиболее существенно. Первый фактор – это отношение к частной или общественной собственности. Респонденты решительнее высказывались относительно защиты частной собственности (кража, грабёж), чем общественной (хулиганство, вандализм). Так, общее число респондентов, готовых обратиться в полицию при столкновении с фактом хулиганства или вандализма, составило 76,2% от всех опрошенных против 84,4% в том случае, если им придётся столкнуться с кражей, совершаемой из квартиры, а также с кражей или угоном автомобиля.

Вторым фактором, оказывающим ощутимое влияние на солидарные установки граждан, является тяжесть совершаемого при них правонарушения. Чем серьёзнее с уголовной и административной точек зрения происходящее правонарушение, тем активнее участники опроса проявляют желание избежать последующего взаимодействия с полицией. Так, число респондентов, высказавшихся о готовности ограничиться анонимным сообщением в случае обнаружения убийства или попытки убийства, наиболее высокое и составляет 16,4% от общего числа опрошенных против 10,6% готовых повести себя так же, но в случае, если столкнутся с хулиганством или вандализмом. Тяжесть совершаемого правонарушения оказывает значительное влияние и на такие установки, которые свидетельствуют о готовности человека лично противостоять преступнику. Так, число людей, готовых сделать личное замечание в случаях столкновения с фактами убийства, насилия или грабежа, составило 1,7%, 1,3% и 1,5% соответственно. Если же человеку придётся столкнуться с такими правонарушениями, как квартирная кража или кража автомобиля, мошенничество или шантаж, хулиганство или вандализм, то доля людей, готовых сделать правонарушителю замечание, в этих случаях составила 5,8%, 14,3% и 11,6% соответственно.

Пересечение результатов исследования по основным показателям позволило определить, что на гражданские установки в области общественной безопасности существенное влияние оказывает половая принадлежность респондента. Так, проявляя солидарное поведение в области общественной безопасности, мужчины намного решительнее, чем женщины воспроизводят меры, характерные для неформального компонента социального контроля. Среди опрошенных, высказавших готовность предпринять попытку личного задержания правонарушителя, доля мужчин составила 9,6%, а доля женщин — всего 1%. Иначе говоря, практически каждый пятый, а именно 21,3% от всех опрошенных мужчин, высказали такую готовность. В свою очередь только 1,8% от общего числа женщин, участвовавших в опросе, высказали готовность попытаться задержать преступника лично. Общее же число ответов, содержащихся во втором блоке и характеризующих готовность человека к личному участию для предотвращения совершаемого правонарушения, составило в среднем 34,1% от общего числа респондентов, из которых 15,2% принадлежат женщинам (в среднем 27,6% от всех женщин), а 18,9% – мужчинам (42,1% от всех мужчин). Статистически значимых различий, связанных с возрастом, образованием и доходом, обнаружить не удалось.

Вторым индикатором, характеризующим вертикальный (макросоциальный) вектор гражданской солидарности в сфере общественной безопасности, является готовность человека участвовать в разнообразных гражданских институтах, существующих в правоохранительной сфере. Для этого респондентам предлагалось принять участие в общественной деятельности, реализуемой в рамках различных государственных институтов, направленных на обеспечение безопасности жизнедеятельности. Принимая участие в деятельности некоммерческих организаций и государственных институциональных практик, прямым или косвенным образом направленных на обеспечение общественной безопасности, человек проявляет солидарность в первую очередь с действующими в обществе концепцией и принципами гражданского участия. А тот факт, что такая деятельность осуществляется преимущественно на общественных началах, свидетельствует о высоком уровне эмпатической связи, сформировавшейся между государственной нормативной системой и участвующим в таких практиках волонтёром.

Отталкиваясь от полученных в ходе опроса данных, приходится резюмировать, что институционно регламентированное направление вертикальной солидарности, организованное в сфере общественной безопасности, слабо воспроизводится на обследуемой территории. Так, принять участие в судебном процессе в роли присяжного заседателя согласились только 22,4% от всех опрошенных. Это наивысший показатель среди предложенных практик гражданского участия в области общественной безопасности, что связано с общей привлекательностью такого рода солидарного поведения. Однако, несмотря на высокую освещённость суда присяжных в художественной литературе и массовой культуре, большинство участников опроса (68,7% от общего числа респондентов) предпочли всё-таки отказаться участвовать в нём. Доля респондентов, затруднившихся с ответом составила 8,9%.

Сопоставление полученных данных с результатами социологического исследования, проведённого в 2007 году среди жителей Рязанской области, позволяет говорить хотя и незначительном, но всё же о заметном укреплении гражданских установок относительно такой формы гражданской солидарности, случившимся за последние десятилетие. По данным опроса, направленного на изучение образа присяжных заседателей в общественном мнении, только 17,2% респондентов высказали однозначную готовность принять участие в работе присяжного суда, что на 5,2% меньше значений, представляемого здесь исследования[98].

Вторым по привлекательности форматом гражданского участия является членство в общественных советах при государственных структурах, контролирующих деятельность правоохранительных органов. О готовности участвовать в их деятельности высказались немногие, а именно 16,8% от всех опрошенных. Отказалось же от участия в деятельности общественных советов большинство – 73,3% респондентов. С гендерной точки зрения можно отметить, что женщины выбирают такой способ гражданского участия чаще (20,3% от всех женщин), чем мужчины (14,1% от всех мужчин). Симптоматичным является тот факт, что в ходе проведения опроса, интервьюерам постоянно приходилось давать респондентам дополнительные разъяснения о том, чем занимаются такие советы и кто в них входит, чем и объясняется наиболее высокая доля затруднившихся с ответом по этому вопросу людей (9,9% от всей выборки).

Добровольная народная дружина, как средство проявления гражданской солидарности, привлекла наименьшее число участников опроса. О готовности вступить в ряды дружинников высказались только 14,5% респондентов. Участие в добровольной народной дружине привлекает больше мужчин (21,6% от всех мужчин), чем женщин (8,8% от всех женщин). Можно заключить, что положительный образ дружинника, созданный советской прессой и кинематографом, сегодня не находит должного отклика в сердцах россиян, в большинстве своём (78,3% от всех респондентов) отказывающихся от участия в такой гражданской практике. В тоже время, несмотря на отрицательную интеграционную направленность установок, определяющих готовность человека к работе в составе добровольной народной дружины, большинство россиян всё же положительно относятся к такой форме общественного самоуправления. Так, по данным всероссийского социологического исследования, проведённого в 2014 году Фондом «Общественное мнение» (ФОМ), положительно к факту возрождения добровольческих народных дружин в тот год относилось большинство россиян, а именно 69%. Приблизительно столько же (64%) считает необходимым возрождение добровольных народных дружин по месту своего проживания[99].

Число людей готовых принять участие в работе ДНД по данным ФОМ составляет 39% в противовес полученным по результатам проведённого исследования 14,5%. Такое расхождение в результатах объясняется двумя методологическими особенностями:

—        Исследование ФОМ было полностью посвящено проблематике ДНД, а вопрос об участии задавался в последнюю очередь. В проведённом же нами исследовании вопрос об участии в ДНД задавался среди прочих, не погружая тем самым человека в область содержательного окаймления этой гражданской практики;

—        В вопросе, задаваемом в исследовании ФОМ, спрашивалось о том, хотелось ли бы человеку стать дружинником в том случае, если у него была бы такая возможность. Стоит отметить, что возможность – категория прежде всего субъективная, она во многом определяется отношением человека к оцениваемому объекту, в связи с чем в проведённом нами исследовании вопрос задавался именно об актуальной готовности гражданина к участию, что в значительной степени конкретизирует вопрос.

Рис. 7. Распределение ответов на вопрос: «Согласились бы вы принять участие в нижеперечисленных институтах гражданского общества, связанных с обеспечением безопасности жизнедеятельности», % от общего числа респондентов

  

2.2.3. Горизонтальный уровень

На горизонтальном (микросоциальном) уровне гражданская солидарность обнаруживается во включенности человека в деятельность некоммерческих организаций, ориентированных в своей деятельности на решение проблем, связанных с организацией и совершенствованием общественной безопасности. С целью изучения конъюнктивных практик в этой области респондентам задавался следующий вопрос: «Состоите ли вы в каких-либо из нижеперечисленных общественных организаций, прямо или косвенно участвующих в обеспечении безопасности жизнедеятельности? Если да, то в каком качестве?» (рис. 8). В качестве вариантов ответа предлагались некоммерческие объединения: правления жилищно-строительных кооперативов и товариществ собственников жилья (ЖСК, ТСЖ); правления садоводческих некоммерческих товариществ (СНТ); комитеты профсоюзных организаций на предприятиях; природоохранные общественные объединения; общественные объединения потребителей.

Общее число жителей, заявивших, что они принимают участие в деятельности ЖСК и ТСЖ, в том числе по вопросам обеспечения общественной безопасности, составляет 4,6% от общего числа респондентов. Большинство из них (3,9% от общего числа) являются рядовыми членами таких объединений. Доля людей, принимающих активное участие в рабочих собраниях намного меньше, и составляет 0,4% от общего числа респондентов, равно как и число тех, что входит в состав самоуправления (0,4% от общего числа респондентов). Примечателен тот факт, что в большинстве многоквартирных домов, включённых в выборку исследования, действуют объединения собственников жилья, созданные по инициативе проживающих там граждан. Столь неутешительные результаты опроса указывают на отсутствие должного представления среди граждан о содержании и особенностях осуществления общественной самоорганизации россиян в качестве собственников жилья. Иначе говоря, многие жители, являясь де факто полноправными членами ТСЖ или ЖСК, не идентифицируют себя с ролью ответственного собственника, тем самым самоустраняясь от общественной жизни.

Одновременно с этим, об участии в СНТ заявили всего 3,3% от всех участников опроса, из которых 2,5% являются членами таких товариществ, а 0,6% принимают участие в общих собраниях и 0,2% входят в состав правлений. Как и в случае с объединениями собственников жилья, групповая солидарность дачников-садоводов основывается на имущественных отношениях. Недаром доля респондентов, высказавших, что они входят в состав СНТ, приблизительно соответствует членам ЖСК и ТСЖ. Однако необходимо понимать, что сегодняшние садоводческие некоммерческие товарищества представляют собой гибрид собственнических отношений. Вследствие либеральных реформ 1990-х годов местная администрация практически полностью самоустранилась от вопросов общественного самоуправления в садоводствах, что обусловливает необходимость дачных хозяйств консолидироваться, формируя тем самым устойчивую самоидентификацию как члена садоводческих товариществ[100].

Участие профессиональных сообществ в процессах формирования безопасной среды можно назвать несущественным, поскольку о членстве в комитетах профсоюзных организаций заявили всего 1,4% респондентов, из которых в состав управления входят 0,2%, а 1,2% просто принимают участие. Такие результаты подтверждают общепризнанный факт стремительного падения заинтересованности россиян в деятельности профсоюзов, фиксируемый российскими социологами в течение последних двух десятилетий. Так, по сведениям опубликованным в 2014 году на интернет-портале ВЦИОМ, число людей положительно оценивших роль профсоюзов в защите прав трудящихся, не превысило 12%[101].

Ещё хуже обстоят дела с вовлеченностью граждан в деятельность общественных объединений потребителей. В буквальном смысле слова, только единицы (0,2% от всех опрошенных) высказались, что они имеют отношение к объединениям потребителей. Членство же граждан в природоохранных организациях на обследуемой территории не выявилось вовсе. Среди прочих организаций респондентами назывались родительские комитеты и некоторые профессиональные сообщества, однако доля респондентов участвующих в них, чрезвычайно низка.

Рис. 8. Распределение ответов на вопрос: «Скажите, состоите ли вы в каких-либо из ниже перечисленных общественных организаций, прямо или косвенно участвующих в обеспечении безопасности жизнедеятельности? Если да, то в каком качестве». % от общего числа респондентов

 

Исходя из результатов количественного исследования, представленного в данном параграфе, можно заключить следующее:

  1. Гражданская солидарность в сфере общественной безопасности, структурированная в соответствии с макросоциальной ориентацией, воспроизводящаяся человеком индивидуально, демонстрирует преимущественно формально-институциональные характеристики. Столкнувшись с противоправными действиями, угрожающими общественному порядку, граждане скорее предпочтут сообщить об этом в полицию, чем предпримут какие-либо действия, чтобы воспрепятствовать происходящему самостоятельно. Это означает, если воспользоваться терминологией Макса Вебера, что эмпатическая составляющая юридически закреплённой общественно-нормативной системы, в условиях которой живут и действуют опрошенные граждане, имеет для них невысокий уровень эмпирической значимости. Эмпатическая редуцированность, свойственная структуре неформального социального контроля в области общественной безопасности, ещё более усугубляется присутствием среди установок граждан аномической симптоматики.
  2. Гражданская солидарность в сфере общественной безопасности, также проявляемая индивидуально на макросоциальном уровне, и обнаруживаемая как содействие человека в институционально предусмотренных практиках гражданского участия, диагностируется на низком уровне. Участники опроса не проявляют большого интереса к государственно-гражданской кооперации в вопросах обеспечения общественной безопасности и организации общественного порядка, категорически отказываясь, в подавляющем большинстве, от участия в такой деятельности. Неважно, идёт ли речь о деятельности добровольных народных дружин, участии в суде присяжных или работе в составе общественных советов, интервьюеры отмечали, что граждане смутно представляют себе, чем должны заниматься все эти структуры и какую общественную функцию призваны они выполнять.
  3. Конъюнктивные практики, реализуемые гражданами на групповом уровне с целью обеспечения общественной безопасности, обнаруживаются также в критически малых пропорциях. Консолидационная активность граждан заметно возрастает единственно в отношении таких некоммерческих организаций, которые связаны с имущественными вопросами в отношении недвижимости. Однако такая активность всё равно остаётся малозначительной, поскольку чрезвычайно мала доля участников опроса, идентифицирующих себя с деятельностью СНТ или ТСЖ/ЖСК, при том, что эти организации широко распространены. Что же касается правозащитных, потребительских или профессиональных некоммерческих организаций, участвующих в решении вопросов организации общественной безопасности, то необходимо признать практически полное отсутствие интереса к ним со стороны подавляющего большинства граждан, равно как и опыта взаимодействия с ними.

 

 

2.3. Структурные факторы социальной дезинтеграции, препятствующие реализации солидарного поведения граждан в сфере общественной безопасности

 

Фокусированное групповое интервью проводилось с целью определения зоны наибольшей концентрации факторов, препятствующих проявлению гражданами солидарного поведения в области общественной безопасности. Предполагалось, что изучение оценочных суждений и субъективных интерпретаций позволит обнаружить те из них, которые являются наиболее типичными и в то же время способными выступить основанием для присвоения общих характеристик повседневному когнитивному стилю, разделяемому участниками фокус-групп в отношении исследуемой проблематики. В качестве социально-дезинтеграционных факторов принимались те субъективно актуальные обстоятельства, которыми участники групповой дискуссии объясняют своё нежелание проявлять гражданскую солидарность в сфере общественной безопасности.

В фокус-группах приняли участие совершеннолетние петербуржцы, постоянно проживающие на территории тех же муниципальных образований, в которых ранее проводился сбор данных для количественного этапа исследования. Всего было проведено четыре фокус-группы, в которых приняли участие 32 человека. Вопросы, включённые в исследовательский сценарный план (гайд), в целом дублировали те, что задавались в ходе поквартирного опроса. Однако центр дискуссионного внимания, на котором делался акцент модератором групп, был перемещён в сторону обсуждения причин, препятствующих принятию человеком решения о необходимости гражданского участия и форматах его реализации в сфере общественной безопасности.

 

2.3.1. Результаты фокусированных групповых интервью

Первая тема, которая обсуждалась в ходе проведения фокус групп, была связана с выбором поведенческой траектории, реализуемой человеком в том случае, если ему придётся лично столкнуться с совершаемым в его присутствии правонарушением. Исследовательская задача для решения этого вопроса заключалась в характеристике основных факторов, существующих в субъективных оценках граждан и препятствующих реализации ими мер социального контроля в сфере общественной безопасности.

Обсуждение данного вопроса проходило энергично, наблюдалась активная групповая динамика. Участники группы проявили живой интерес к обсуждению потенциальных действий, стараясь мотивационно обосновать свои решения. Итак, анализируя специфику гражданской солидарности, реализуемую внутри механизмов социального контроля, удалось выделить целый ряд дезинтеграционных факторов:

Первым фактором можно справедливо назвать формальные неудобства и временные издержки, непременно возникающие у гражданина, сообщившего в правоохранительные органы об обнаруженном правонарушении. Процессуальные проволочки и формализм, являющиеся сегодня неизбежной частью оперативно-следственного процесса, требуют от него большого энтузиазма, свободного времени и долготерпения. Взаимодействуя с полицией, обратившемуся гражданину приходится самостоятельно и неоднократно являться в отдел полиции для дачи показаний, опознания подозреваемых, или предоставления дополнительных сведений. Участники группы, имевшие опыт такого взаимодействия, отмечали безынициативное и формальное отношение со стороны сотрудников полиции к человеку, сообщившему о происходящем правонарушении, тем более если он решил выступить в качестве свидетеля. Вот что говорят участники фокус-групп по этому поводу:

«Недалеко от железнодорожного переезда нашел покойника без рук и без головы, ну и вызвал полицию. Так я на 15-градусном морозе часов 12 или 13 провел. Приезжала следственная бригада, и мне намекали: “Слушай, мол, дорогой, а может, это ты его без ручек и ножек-то оставил?” И это был на самом деле ад. Я написал кучу бумаг и простоял очень много времени на морозе, а когда говорил полицейским: “Слушайте, ребята, я вот здесь живу недалеко, дайте мне пойти переодеться,” — то слышал в ответ “нет”. В машину погреться не пускают, переодеться не дают, отойти по нужде можно только с сопровождающим. Я говорю им: “Вы что, ребята, трезвые, что ли, совсем? Зачем я вас-то тогда вызвал?” Вот я, прошедши эту ситуацию в свое время, теперь если найду снова труп, то снежком присыплю его и пойду дальше! Чтобы меня не обвинили, не дай Бог, в смерти этого человека» (муж., водитель, 36 лет);

«Этот человек выжил, его в искусственную кому вводили. Там всё было серьёзно, и травмы были очень тяжёлые. Пришлось дождаться полиции и скорой. Когда стояли и ждали под дождём скорую, проезжал мужичок на велосипеде. Остановился и поинтересовался, вызвали ли мы скорую. Я ответил, что вызвали. Он мне и говорит: мол, сваливай отсюда, а то тебя потом так затаскает милиция — устанешь бегать. Я решил, что дождусь. Позиция людей опять же: беги, потому что потом затаскают» (муж., экспедитор, 37 лет).

Всё это в конечном счёте негативно сказывается на гражданских установках в сфере общественной безопасности. Правоохранительные органы являются основным агентом, осуществляющим реализацию формального социального контроля. Одновременно с этим в области гражданской солидарности органы правопорядка опираются на солидарные действия граждан, требующие от полицейских институционального подкрепления своей активности. Пренебрегая же солидарным поведением граждан, проявляя к ним профессиональное безразличие, порождённое формализмом или раздражительность, вызванную необходимостью выполнять дополнительную работу, сотрудники полиции транслируют дезинтеграционный посыл, однозначно воспринимаемый гражданами как нейтрально-отрицательный. Иначе говоря, гражданская солидарность в таком случае будет воспроизводиться скорее вопреки, чем благодаря деятельности полиции.

Второй существенный фактор, препятствующий конструированию активных гражданских установок в области общественной безопасности – правовая незащищённость лиц, предпринимающих попытку противодействия преступнику или сообщающих об обнаруженном ими правонарушении. Участники группы отмечали очевидную неоднозначность того положения, в котором они оказывались после вынужденной обороны от преступника или попыток предотвращения правонарушения, совершаемого в их присутствии. Иначе говоря, предпринимая действия, направленные на собственную защиту или защиту своих соотечественников, гражданин по формальным основаниям рискует в один момент оказаться в одном положении с преступником. Вот, что говорят об этом участники фокус-группы:

«У нас законодательство напрямую запрещает защищаться. У меня была следующая ситуация. Человек на меня нападал. Он был выпивший, а я был трезвый. Я был с племянницей и с девушкой. По итогу получилось так, что он на нас напал, и я вот так, по неосторожности, его убил. В аффекте меня не признали, причём дважды я отправлялся на экспертизу на состояние аффекта. Мне повезло с судьёй и прокурором: они оказались справедливыми, но я в итоге получил условный срок. Вот, и мне довелось пообщаться с судьёй после того, как приговор уже вступил в законную силу, а судья мне и говорит: “Я ничего не мог сделать. По закону ты должен был один раз ударить и отойти”. И это несмотря на то, что человек был меня килограммов на 20 тяжелее и с бойцовой подготовкой, которую проходит спецназ МВД» (муж., водитель, 36 лет).

«Как врач скажу, что оказание первой медицинской помощи на улице, в пятидесяти процентах случаев чревато уголовным преследованием, потому что человек, которого ты спасаешь, либо потом скажет, что ты делал этот неправильно, либо предъявит к вам претензии. Поэтому лучше вызывать на это любые официальные службы. Если пьяный лежит, то вызывайте скорую и милицию. Они приехали – и пускай разбираются» (муж., преподаватель ВУЗа, 46 лет);

«Сегодня все органы правопорядка настолько, на мой взгляд, непрофессионально работают. Да, если я буду проходить и увижу, что кто-то кого-то бьет или совершается вандализм какой-то, то я позвоню в полицию. Но вот участвовать в качестве свидетеля я не буду, поскольку меня потом этими вызовами еще и сделают виноватой. Получится, что ты вступился и вмешался, а по факту сам виноват. Это настолько часто происходит, что я воздержусь так поступать» (жен., специалист по работе с молодежью, 43 года).

«У нас была одна такая ситуация, когда на улице муж избивал жену и оба были выпившие. Мужчина прохожий вмешался, а потерпевшая жена, написала на вмешавшегося мужчину заявление и его арестовали. Она написала в заявлении что все побои получены ею и мужем от прохожего мужчины, а его в результате арестовали. Вот он после этого и говорил, что больше ни за что не вступится».(жен., домохозяйка, 34 года).

Таким образом, отсутствие организационно-правовых механизмов, способных эффективно защитить граждан, самостоятельно отстаивающих вокруг себя правовой порядок, в конечном счёте, останавливает тех, кто имел опыт взаимодействия с полицией. Это препятствует совершению ими решительных действий гражданского характера, предпринимаемых ими в тот момент, когда это, казалось бы, наиболее востребовано. В российском правовом поле, а также служебных регламентах полиции, отсутствуют нормы и инструкции, позволяющие эффективно обезопасить человека, вынужденно обороняющегося или выступающего в поддержку действующего правопорядка. Такое положение отрицательно сказывается на процессах формирования солидарных установок граждан в области общественной безопасности.

Третий фактор, препятствующий формированию устойчивых гражданских установок в области общественной безопасности, связан с непоследовательностью правоохранительных органов, выборочно реагирующих на поступающие от граждан тревожные сигналы. Участники фокус-групп отметили, что их обращения далеко не всегда приводили к практическим действиям со стороны полицейских. Сотрудники полиции могут просто проигнорировать сигнал об опасности, а могут периодически связываться с потерпевшим, чтобы удостоверяясь, не разрешилась ли проблема сама собой, что в конечном итоге формирует у граждан недоверие в отношении к полиции в целом. Вот что говорят участники фокус-групп по данному вопросу:

«Я же обратился по поводу этих цыган. То есть поступил по-граждански. Ну, проявил гражданскую позицию и обратился к сотруднику полиции. Он же мог бы сообщить, там, своим коллегам другого подразделения передать, но он этого не сделал, сославшись что они не в его зоне ответственности» (муж., аспирант, 36 лет);

«Как-то раз, когда мы гуляли с ребенком, случилась следующая ситуация. Рядом с детской площадкой гуляла женщина с двумя серьезными собаками. Я подумала и решила не вписываться. Я просто позвонила в районную милицию, потому как подумала, что за сорок минут я их дождусь. Так вот, сорок минут гуляла и никакой реакции от них не последовало. Никакой патруль не проехал, несмотря на то что отделение милиции через дорогу, и им не то что минуту ехать, а в окно выглянуть стоило. Нет реакции» (жен., домохозяйка, возраст 25 лет).

Таким образом, человек, ставший свидетелем правонарушения, в следующий раз может и не сообщить о нём, ссылаясь на бесперспективность взаимодействия с полицией, далеко не всегда реагирующей на подобные сигналы. В конечном счёте это негативно сказывается на гражданских установках жителей, ставящих под сомнение эффективность и целесообразность самого акта обращения в правоохранительные органы.

Необходимо отдельно отметить случаи недоброжелательного отношения, проявляемого полицейскими по отношению к подающим заявление потерпевшим. Некоторые участники фокус-группы рассказывали, что им приходилось сталкиваться с пренебрежительными, а подчас даже насмешливыми высказываниями со стороны сотрудников полиции, принимающих заявление по фактам совершившегося правонарушения. Предположительно такие действия связаны со стремлением сотрудников полиции предотвратить сам факт подачи заявления о таких правонарушениях, которые представляются им несущественными, но которые требуют соблюдения всех формальных процедур. Довольно часто подобные инциденты возникают в случаях изнасилования женщин или бытового насилия.Вот, что говорят участники группы по данному вопросу:

«Я вот просто знаю, как у нас работают правоохранительные органы. Зачастую, когда идет семейное насилие или какие-то вопросы, которые, на их взгляд, несерьезные, они делают все, чтобы человек оттуда ушел и не оставил заявления. Для того чтобы скинуть с себя лишний геморрой, они сделают все. Они будут хихикать, они будут глумиться и так далее» (муж., экспедитор, 37 лет);

 «Мне приходилось в своей жизни обращаться в полицию по поводу насилия, которое случилось в моей жизни. Когда к ним приходишь, они начинают над тобой смеяться: “ха-ха-ха, это она пришла, а сейчас вот тот другой прибегал и уже на вас накатал. А теперь вы, как вторая половина, типа пострадавшая пришли”. То есть ты стоишь и плачешь, потому что всё это очень неприятно, а у них такой вот смех стоит» (жен., соцработник, 41 год).

Естественно, что потерпевший, обратившийся к сотрудникам полиции и испытавший при этом унижение и подвергшийся оскорблениям, воздержится в будущем от посещения правоохранительных органов. Тяжёлое психическое состояние, проживаемое жертвой сексуального или физического насилия, накладывается в таком случае на недоброжелательное отношение со стороны органов правопорядка, что в последствии определит формирование крайних дезинтеграционных установок.

Названный фактор отличается от обсуждаемых выше форматов гражданского участия смещением аналитического центра от границ интернализованного социального контроля в сторону потерпевшего. Однако в этом случае такое смещение необходимо, поскольку фактор неподобающего отношения со стороны полиции имеет чрезвычайно отрицательные последствия для области гражданской солидарности. Люди, столкнувшиеся с таким отношением, позже демонстрируют полное отрицание полиции как действительного института правопорядка, категорически отказываясь вступать с ней во взаимодействие. В таком случае, полиция, как основной агент социального контроля, полностью утрачивает доверие и авторитет со стороны граждан, что открыто демонстрировалось имевшими такой опыт участниками группы.

Второй вопрос, обсуждавшийся с участниками фокус-групп, был направлен на поиск субъективно значимых факторов, препятствующих формированию поведенческих установок, выраженных через индивидуальное участие человека в гражданских практиках институционально предоставленных ему социальной структурой и относящихся к обеспечению общественной безопасности. В ходе проведения дискуссии по заданной теме, отмечалось, что групповая динамика снижалась в каждой группе, однако и такой уровень интенсивности всё-таки дал возможность охарактеризовать искомые факторы социальной дезинтеграции.

Анализ высказываний позволил сделать заключение, что среди институциональных практик гражданского участия в области общественной безопасности, наиболее привлекательной для участников фокус-групп выступила судебная деятельность присяжных заседателей. Обсуждая эту форму гражданского участия, многие из участников фокус-групп гипотетически выразили готовность выступить в качестве присяжных. Основными чувствами, мотивирующими людей к участию в такой гражданской практике, является заинтересованное любопытство и активная гражданская позиция. Необходимо отметить, что люди активно поддерживающие функциональную целесообразность существования суда присяжных, как институциональной практики, активно выражали небезразличное отношение ко всем государственно-правовым институтам.

Среди основных факторов, препятствующих участию активных граждан в качестве присяжных, можно выделить постоянную нехватку времени и отсутствие адекватной компенсации за предпринимаемые человеком усилия. Оба эти фактора следует характеризовать как институциональные, поскольку организационное несовершенство действующей судебной системы, игнорирующее факторы личной заинтересованности присяжных заседателей, не являющихся профессиональными работниками суда и с головой вовлечёнными в житейские хлопоты повседневной жизни, негативно отражаются на готовности граждан принимать участие в работе суда присяжных. Неудивительно, что граждане оказываются не готовы жертвовать личным временем и проявлять усилия ради обеспечения эффективности абстрактных принципов гражданственности. Вот, что говорят по данному вопросу участники фокус-групп:

«Этим могли бы заниматься люди, которые на пенсии, но они, к сожалению, тоже вынуждены работать. У меня маму вызвали в суд присяжных, так она отказалась, потому что там надо проводить целый рабочий день». (жен., соцработник, 41 год).

«Участие в этих организациях требует времени и глобальных вложений в ущерб своим личным интересам. Сейчас народ большинство времени тратит на работу. Дома, поздно вечером, ты занимаешься семейными вопросами, помогаешь детям, ломаешь голову и т.д. На какие-то организации уже времени не остаётся». (муж., врач, 43 года).

Вторым фактором гражданской дезинтеграции является убеждённость человека в неэффективности и нецелесообразности суда присяжных заседателей как такового. Такое отношение прямо высказывалось некоторыми участниками фокус-групп, свидетельствуя о наличии интеграционных проблем, существующих в отношении россиян к идеологическим основаниям общественной модели гражданского участия. Вот, что говорит по данному вопросу один из участников фокус-групп:

«Мне кажется, что коллегии присяжных заседателей – это некая рулетка. Это не профессиональное взвешивание фактов за и против, а люди с улицы. Как показывает тот же западный опыт, присяжные заседатели решают судьбу тех, кому, как правило, при обычном суде не на что рассчитывать. То есть, когда безнадёга, у нас тоже многие пользуются возможностью быть судимыми присяжными заседателями – те же «серийные убийцы» и прочие. Потому что есть возможность соскочить, есть возможность нарваться на некомпетентность тех же присяжных». (муж., водитель, 36 лет).

Негативное влияние, оказываемое названными выше факторами на готовность граждан принимать участие в деятельности суда присяжных, диагностировалось в российской действительности и ранее. Так, российский социолог А.Д. Попова делает по результатам проведённого в 2007 году исследования следующее заключение: «…люди не отвергают идею присяжных, в целом её одобряя, считая суд присяжных более независимым и объективным, но признают суд присяжных абстрактно, слабо преломляя его на себя. Выступая за введение суда присяжных, человек в большинстве случаев не стремится лично содействовать его становлению. Практически нет осознания людьми роли присяжного как гражданской обязанности»[102].  Попова отмечает, что среди основных мотивов, определивших отказ человека от исполнения роли присяжного, большинство приходятся на страх, испытываемый человеком, брать на себя ответственность (60,5%). О том, что человек отрицает идею присяжного судейства в принципе, или не может принять в нём участие из-за нехватки времени, заявили 18,8% и 14,2% соответственно.

Названные факторы сохраняют свою актуальность также в отношении таких гражданских практик, как добровольная народная дружина и общественные советы, функционирующие при исполнительных органах государственной власти. Интересная закономерность наблюдается относительно добровольной народной дружины. Деятельность дружинников хорошо воспринимается гражданами, высказывающими желание вновь увидеть на улицах, всем хорошо известных по советскому прошлому, молодых людей с красными повязками. Участники некоторых групп буквально оживлялись обсуждая этот вопрос и предлагали варианты различной агитационной деятельности, направленной на призыв соотечественников ко вступлению в ДНД. Однако о готовности принять реальное участие в деятельности такой организации признались только единицы, оговорившись, что и они согласятся на патрулирование только в том случае, если у них будет свободное время (которого всегда не хватает).

Дискуссионный вопрос номер три задавался с целью определения факторов социальной дезинтеграции, препятствующих реализации воспроизводства гражданской солидарности на горизонтальном (групповом, микросоциальном) уровне. Для этого участников фокус-групп просили рассказать о своём опыте практического участия в деятельности некоммерческих организаций, прямым или косвенным образом решающих проблемы общественной безопасности. Участникам фокус-групп предлагалось сперва предположить самостоятельно, деятельность каких организаций, по их мнению, подходит под приведённые выше характеристики, и в каких им приходилось принимать участие. Во время последующего обсуждения, среди участников фокус-групп каждый раз наблюдалась некоторая растерянность, в связи с чем на обсуждение выставлялись различные варианты, ранее представленные в инструментарии поквартирного опроса.

Обсуждая предложенные модератором некоммерческие организации, выяснилось, что участники группы имеют личный опыт взаимодействия преимущественно с ТСЖ и ЖСК. При этом некоторые члены группы рассказывали о том, что среди их родственников есть люди, принимающие активное участие в домоуправленческих делах. Низкий уровень самоидентификации объясняется тем, что в представлении граждан деятельность объединений собственников жилья прямо не ассоциируется с вопросами обеспечения общественной безопасности, а понимание ими содержательных аспектов деятельности ТСЖ и ЖСК часто ограничивается финансовой стороной вопроса. Негативным фактором также является то, каким образом освещается деятельность объединений собственников жилья в СМИ, старательно формирующих отрицательное отношение к таким организациям среди жильцов. Средства массовой информации в своих передачах и сюжетах призывают граждан активно отстаивать свои права перед недобросовестными правлениями ТСЖ или ЖСК, выставляя их на один уровень с управляющими кампаниями и парализуя тем самым гражданскую активность внутри этих объединений[103].

Такое положение вызывает определённые беспокойства, поскольку объединения собственников жилья, несомненно, обладают внушительным интеграционным потенциалом, реализуемым при всесторонней деятельности ТСЖ и ЖСК, направленной в том числе на организацию общественной безопасности. Консолидационный эффект, возникающий между собственниками жилья, был успешно продемонстрирован пермским социологом В.А. Бурко: «…в межличностных отношениях собственников МКД заложен большой потенциал для создания в доме атмосферы доверия и взаимопонимания между людьми. Что, кстати, подтверждается тем фактом, что индекс межличностного доверия у жителей ТСЖ (ЖСК) существенно выше, чем у жителей, работающих с УК (3,2 и 2,4 балла соответственно)»[104].

Любопытным можно назвать тот факт, что среди участников фокус-групп не нашлось людей, имеющих отношение к деятельности садоводческих некоммерческих товариществ (СНТ), в то время как результат поквартирного опроса зафиксировал уровень подобного участия, сопоставимый с объединениями собственников жилья. Основная проблема, определяющая трудности гражданской самоидентификации в этой области, связана с неоднозначностью отношений, сложившихся в области ведения садоводческих и огороднических хозяйств относительно вопросов частной и коллективной собственности. Государство как бы самоустранилось из области садоводческих хозяйств, перепоручив заботу о коллективной собственности СНТ, позволив гражданам, тем не менее, осуществлять приватизацию имущества. Людям приходится кооперироваться между собой и консолидироваться, нередко используя при этом советские практики управления коллективном хозяйством. Вот и выходит, что несмотря на то, что в целом октроируемые сверху нормы капиталистического устройства в этой области успешно реализуются, однако «… ни о закреплении полного комплекта соответствующих экономических практик, ни о безусловном принятии ценностей говорить не приходится. Наблюдаются скорее отбор и адаптация тех черт либеральной модели, которые, по разным причинам, оказались востребованы»[105] – резюмирует петербургский исследователь А.К. Касаткина.

Участники группы также единогласно высказались об отсутствии опыта взаимодействия с профсоюзными организациями, что подтверждается результатами поквартирного опроса. Однако нежелание людей отстаивать свою безопасность в составе профсоюзов, не следует связывать с «патерналистскими свойствами российского менталитета» или объяснять «исторической пассивностью российской гражданственности», поскольку дезинтеграционные факторы в этой области носят всё-таки более институциональный характер, что уже не раз отмечалось социологами.

Либерально-демократические принципы активно используются предпринимателями в тех случаях, когда это содействует в получении прибыли или обеспечивает безопасность. В то же время руководители и бенефициары крупного и среднего бизнеса склонны пренебрегать этими принципами внутри своей организации, если это препятствует получению максимальной выгоды. В этом смысле следует снова согласиться с Петуховым в том, что «продвинутые», «широко мыслящие», «либерально ориентированные» руководители крупных компаний — безусловные демократы, когда речь идёт о необходимости освобождения своего бизнеса от попыток опеки и вмешательства со стороны властей, создают откровенно авторитарную систему отношений в своих компаниях. При том многие из них убеждены, что россияне должны работать больше, получать меньше и не роптать, когда их «выставляют» на улицу»[106]. Показательным, также представляется заключение российского исследователя В.Ю. Бочарова, следующим образом характеризующего роль российских профсоюзов в организации защиты прав трудящихся, по итогам мониторинга осуществляемого в Поволжье: «По сути, профсоюзные системы ФНПР (а других организаций за более 20-летнюю историю наших исследований на предприятиях нами замечено не было) создают лишь видимость, своеобразною декорацию для выдвижения лозунгов о «социальном партнёрстве», тем самым отвлекая от создания структур, которые могли бы наладить «нормальный» диалог между сторонами трудовых отношений»[107].

Анализ высказываний, сделанных участниками проведённых фокус-групп, позволил выделить ряд наиболее наглядных и субъективно значимых факторов, очевидно препятствующих проявлению гражданской солидарности в сфере общественной безопасности. Складываясь воедино, эти факторы приобретают свойства повседневного когнитивного стиля и наглядно демонстрируют значение выявленных факторов на солидарные установки граждан. Таким образом, отталкиваясь от результатов проведения фокус-групп, представленных в данном параграфе, можно сделать следующие выводы:

  1. Формированию устойчивой гражданской солидарности, реализуемой человеком индивидуально через механизмы неформального социального контроля, по вертикальному вектору препятствует ряд субъективно значимых социально-дезинтеграционных факторов. Эти факторы сосредоточены в области взаимодействия граждан с правоохранительными органами. Примечательно, что гражданский энтузиазм, направленный на защиту и отстаивание общественного порядка, заметно ослабевает после приобретения гражданином личного опыта взаимодействия с полицейскими по данному вопросу. Такое положение вполне объяснимо, поскольку построение сколько-нибудь устойчивого взаимодействия между социальными институтами, особенно в области правопорядка, при отсутствии общественного согласия относительно основных принципов гражданственности, представляется проблематичным. Несогласованность, а порой и противостояние, сложившееся между различными составляющими социального контроля, укрепляют социальную отчуждённость в обществе и препятствуют формированию солидарного социума.
  2. Гражданская солидарность, организованная по вертикальному вектору и обнаруживаемая во включенности человека в деятельность институтов гражданско-государственного взаимодействия, сталкивается с отрицательным влиянием организационных и «идеологических» социально-дезинтеграционных факторов. В субъективных оценках людей основным фактором, препятствующим их участию в деятельности ДНД, в судебном процессе в качестве присяжных или же в качестве членов общественных советов при исполнительных органах государственной власти, является отсутствие адекватной компенсаторной системы, позволяющих покрыть человеку возникающие в результате издержки. Принципы и ценности гражданского участия слабо разделяются в обществе, многие представители которого либо плохо представляют себе общественную значимость названных институциональных практик, либо вовсе отвергают её как эффективный механизм. Введенные в ходе либеральных преобразований реформы, такие, например, как суд присяжных, принимаются далеко не всеми гражданами, в то время как целесообразность и потенциальная эффективность ДНД, пришедшей к нам из советского времени, в обществе практически не оспаривается. Последнее положение указывает на наличие интеграционных проблемы в области имплементации либеральных принципов общественного самоуправления.
  3. Факторы, препятствующие формированию устойчивой гори­зонтально-ориентированной гражданской солидарности в сфере общественной безопасности, имеют чаще всего организационное происхождение. Наиболее сильным консолидирующим фактором, объединяющим граждан для решения проблем, связанных с общественной безопасностью, является необходимость управления недвижимом имуществом, собственником которого они являются и внутри которого проживают. Основная причина идентификационных проблем, выявленных в ходе исследования, связана с сосредоточенностью таких организаций как ТСЖ или ЖСК на решении преимущественно финансовых вопросов, что существенно ограничивает их консолидационный потенциал в сфере общественной безопасности. Безынициативное отношение людей, не проявляющих интереса к решению проблем безопасности на рабочих местах посредством участия в профсоюзных организациях, целесообразно связывать с институциональными проблемами этой гражданской практики как таковой, оказавшейся в новых либеральных условиях в зависимом от работодателя положении.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проблематика социальной солидарности представляет традиционно высокий интерес для социологического сообщества. Его можно видеть в том содержании многочисленных концепций, которые объясняют природу социального единства и социального порядка. В работах выдающихся социологов (О. Конт, Э. Дюркгейм,

М. Вебер, А. Бергсон, Т. Парсонс, А. Шюц) сформировались основные методологические характеристики социальной солидарности как естественного состояния, свойственного для любого реально функционирующего социального объединения. При отсутствии солидарного компонента, обнаруживаемого внутри социальной структуры хотя бы в минимальных пропорциях, социокультурное образование де-факто прекращает своё существование.

В этом смысле социальная солидарность как бы отображает определённое интеграционное состояние социокультурного объединения. Причем здесь не важен уровень социального пространства, на котором оно существует. Это может быть семейная солидарность, религиозная, профессиональная, гражданская солидарность и т. д. Основанием для социальной солидарности является общая для объединяемых ею людей экспрессивно-символическая система, обеспечивающая силу эмпатической связи между отдельно взятым индивидуумом и социкультурными нормативными компонентами. Иначе говоря, в диспозиционной структуре человека, благодаря экспрессивно-символической системе, осуществляется актуализации механизмов неформального социального контроля, отвечающих за ценностно-нормативную целостность социальной структуры. Объединяя представителей определённого сообщества, социальная солидарность служит в качестве коммуникационной среды, наделённой единым для них когнитивным стилем.

Социологическая интерпретация гражданской солидарности предполагает наличие в обществе нормативно-государственной структуры и общепринятых принципов гражданского участия, интегрированных с ним в степени, позволяющей общественному порядку воспроизводиться в качестве гражданской коммуникативной среды. В соответствии с потоковой моделью консолидации, гражданская солидарность представляется как социетальный феномен, обладающий дуалистической природой, которая проявляется как на вертикальном (макросоциальном), так и на горизонтальном (микросоциальном) консолидационных векторах.

Как показали результаты поквартирного опроса, гражданская солидарность в сфере общественной безопасности обладает высокой степенью эмпатической редуцированности. В полном объёме она реализуется там только на вертикальном уровне, обнаруживаясь преимущественно в институционально-ориентированных компонентах социального контроля. Иными словами, граждане России, проживающие на обследуемых территориях, предпочитают привлекать к защите общественного порядка компетентные в этих вопросах органы, максимально отстраняясь при этом от личного участия. Востребованность жителями другой формы гражданской солидарности, тоже обращённой по вертикальному вектору и выраженной в институционально гарантированных практиках гражданско-государственной кооперации (суды присяжных, общественные советы, ДНД), также обнаруживается на низком уровне. Наиболее деградированное состояние гражданская солидарность обнаруживает по горизонтальному вектору, где она принимает формы кооперационных практик объединяющихся в группы граждан.

Формализация гражданских отношений, обнаруженная в области общественной безопасности, является прямым следствием так называемой рефлексивной аномии, характерной для современной российской действительности. Совершенствование правоохранительных органов, ведомственная дифференциация, усиление внутреннего состава и технически доступных им средств позволили российским властям переломить драматическое развитие «травматической последовательности» (если выражаться словами П. Штопки), однако полноценная имплементация принципов интегрируемой парадигмы гражданского участия так и не состоялось. Как результат — диагностируемая социологами избирательность россиян, проявляемая ими относительно исполнения действующих законов, а, следовательно, и готовность граждан к такому же отношению относительно своих прав со стороны власти. Россияне не спешат участвовать в гражданских практиках, поскольку их общественный смысл им малопонятен, не говоря уже о групповых проявлениях гражданственности.

Субъективные оценки участников групповых интервью, сгруппированные в единый когнитивный стиль, непосредственно указывают на то, что большинство значимых для граждан факторов, препятствующих гражданскому участию в этой области, связаны:

—        с формальным (безынициативным) или пренебрежительным отношением сотрудников правоохранительных органов в отношении граждан, проявляющих гражданскую активность;

—        со спецификой нормативно-правового пространства, определяющего отношения в области общественной безопасности;

—        с деятельностью государственных институтов, направленной либо на обеспечение общественного порядка, либо на организацию в этой области необходимого гражданского участия.

Таким образом, основная область сосредоточения гражданских дезинтеграционных факторов в области общественной безопасности оказалась размещена на границе соприкосновения гражданских инициатив с государственными структурами, задачей которых является взаимодействие с гражданской активностью. Такое противоречие вполне естественно, поскольку отсутствие общественного согласия относительно основных принципов гражданственности делает невозможным конструктивное взаимодействие между различными субъектами гражданской солидарности. Отсутствие эффективной и сквозной ценностно-нормативной модели, одинаково понимаемой всеми субъектами гражданской солидарности (властью, бизнесом, судами, исполнительными органами власти, гражданами, некоммерческими организациями и т.д.), не позволяет сформироваться в этой области единой коммуникативной среде.

Представители российской власти используя публичные каналы общественной коммуникации, призывают россиян к активной гражданской позиции, в то время как большинство институциональных каналов её проявления либо парализованы в результате излишней государственной регламентации, либо напротив, остаются без должного внимания с организационно-правовой стороны. Неудивительно, что в общественном сознании россиян повседневная реальность в этой области разложилась на ту, которую декларирует государственная власть и ту, которая существует на самом деле. Подобное двусмысленное положение создает условия необходимые для формирования нового типа социальной аномии буквально «шизофренического» типа. Преодоление же сложившейся ситуации требует проведения мероприятий, направленных на создание необходимых условий, благоприятствующих воспроизведению солидарного поведения, прежде всего путём устранения препятствующих ему факторов социальной дезинтеграции. Это позволит сформировать консолидационную базу, необходимую для формирования новой гражданской солидарности.

Необходимо согласиться с Анри Бергсоном в том, что имманентное стремление к солидарным отношениям свойственно человеческой природе, а следовательно, действуя в социальной среде, люди будут перманентно выстраивать кооперационные связи, формировать вокруг себя культурную среду, создавать новую идеологию гражданского участия и интегрировать общество. Таким образом, при отсутствии неформальных и формальных институциональных преград, гражданская солидарность естественным образом будет расширяться и укрепляться. Перечень мер, направленных на укрепление гражданской активности, должен основываться не на попытках простимулировать «заведомо пассивных» россиян, а на поиске и устранении дезинтеграционных факторов, существующих в российской административно-государственной реальности.

Специфика российской политической культуры предполагает, что изначальная инициатива по оздоровлению социума должна всё же проистекать от государства, активно взращивающего социальную и гражданскую культуру внутри общества. Необходимо согласиться с И.П. Скворцовым, что в предпринимаемых государством мерах должны содержаться такие, которые направлены на привлечение общественности к процессу выработки «…базовых предпосылок согласия относительно идентичности и цивилизационной определённости России…»[108]. Такая мера позволит подготовить основу, позволяющую сформироваться среди россиян отношению как к прошлому, так и к перспективам будущего, а также выработать принципы культурной, политической и образовательной политики. Главную помощь, которую могли бы оказать здесь органы государственной власти – это создание условий, необходимых для выработки общественностью новой экспрессивно-символической системы, способной увлечь за собой большую часть россиян.

В данном контексте проблема формирования гражданской солидарности нераздельно связана с возникающей необходимостью её последующей институционализации. Общественно значимая и рефлексивно устойчивая гражданская солидарность не сможет сколько-нибудь долгосрочно утвердиться в обществе вне рамок государственной идеологии. Тем более, что востребованность идеологических оснований повседневности отчётливо фиксируется в российском обществе, о чём явно свидетельствует исследование, проведённое О.А. Полюшкевич. [109]

Среди современных идеологических концептуализаций, являющихся наиболее перспективными, следует особенно выделить идеологию «новособорности», предложенную иркутскими исследователями Г.Д. Ковригиной и О.А. Кармадоновым. «Новособорность» – протоидеология нормальных отношений, сконструированная из ряда элементарных перспективных конъюнкций, имеющих весомые социокультурные основания в российской культурной модели. Объединяясь в единый код, такие конъюнкции способны «…заместить большие политические нарративы и объединить общество на здоровых, конструктивных основаниях»[110].

 

 

[1] Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1994. С. 238

[2] Аристотель. Сочинения в 4-х т. Т.4. — М.: Мысль, 1983. С. 378 / Там же

[3] Гоббс, Томас. Левиафан. – М.: РИПОЛ классик, 2017. С. 235

[4] Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре: Трактаты. — М.: ТЕРРАКнижный клуб, 2000. С. 203

[5] Арон, Р. Этапы развития социологической мысли / Р. Арон. — М.: Прогресс, 1992. — С. 118

[6] Арон, Р. Указ. соч. С. 19–20

[7] Консолидация российского общества: потоки и преграды: монография / О. А. Кармадонов, М. К. Зверев. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 2012. С. 9

[8] Консолидация российского общества: потоки и преграды: монография / О. А. Кармадонов, М. К. Зверев. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 2012. С. 9

[9] Там же, С. 139

[10] Там же, С. 139

[11] Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек? : О двух формах социальной интеграции // Социологический ежегодник 2012. Сб. науч. тр. – М.: ИНИОН РАН, 2013. С. 97–167

[12] Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. С. 71

[13] Дюркгейм Э. Социология. Её предмет, метод, предназначение. – М.: Канон, 1995. С. 39

общественной связи, поддерживающей всю её жизненность в общем сознании.

[14] Дюркгейм Э. О разделении общественного труда С.130

[15] Там же. С. 135

[16] Давыдов Ю.Н. Макс Вебер и современная теоретическая социология: актуальные проблемы веберовского социологического учения –М.: Мартис, 1998. С. 6

[17] Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. М.: Изд. дом Высшей школы экономики. Т. I. Социология. 2016. С. 87

[18] Вебер М. Избранные произведения / Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; предисл. П.П. Гайденко. М.: Прогресс. 1990. С. 12

[19] Вебер, М. Хозяйство и общество. С.92

[20] Бергсон А. Два источника морали и религии. — М.: «Канон», 1994. С. 31

[21] Там же С. 33

[22] Парсонс Т. О структуре социального действия. – Изд. 2-е. – М.: Академический Проект, 2002. С. 460

[23] Парсонс Т. О социальных системах. – М.: Академический проект, 2002. С. 75

[24] Парсонс Т. О структуре социального действия. С. 430

[25] Парсонс Т. О структуре социального действия. С. 452

[26] Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // THESIS. 1993. Вып. 2. С. 5–29

[27] Шюц А. О множественности реальностей // Социологическое обозрение. 2003. № 2. C. 4

[28] Шюц А. Избранное: Мир, светящийся. – М.: РОССПЭН, 2004. С. 11

[29] Шюц А. О множественности реальностей. C. 17.

[30] Kapeller J. Wolkenstein F. The grounds of solidarity: From liberty to loyalty // European Journal of Social Theory/ 2013. Vol. 16. Issue 4. P.  477

[31] Kolers A.H. Dynamics of solidarity // journal of Political Philosophy. 2012. Vol. 20 Issue 4. P. 366

[32] Kolers A. A Moral theory of solidarity. – Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 5

[33] Cureton A. Solidarity and social and Social Moral Rules // Ethical Theory & Moral Practice. 2012 Vol. 15 Issue 5. P. 691

[34] Кузьменко И.С. Структурный и феноменологический аспекты социальной солидарности // Актуальные вопросы социогуманитарного знания: история и современность. — Краснодар, 2016. С. 86

[35] CondorS. Towardsasocial psychologyofcitizenship? Introduction to the specia Issue // Journal of Community & Applied Social Psychology. 2011. Vol. 21, Issue 3. P. 193-01

[36] Хабермас Ю. Политические работы. – М.: Праксис, 2005. С. 277–278

[37] Теннис, Фердинанд. Общность и общество: Основные понятия чистой социологии. — СПб.: Владимир Даль, 2002. C. 9

[38] Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек? О двух формах социальной интеграции // Социологический ежегодник, 2012: Сб. науч. тр. М.: ИНИОН РАН, 2013. С. 166

[39] Гофман А.Б. Теоретические заметки о гражданской религии // Гуманитарий Юга России, 2017. Том. 6. № 4. C. 29

[40] Кармадонов О.А. Ресурсы социокультурной консолидации Российского общества: монография / О.А. Кармадонов, Г.Д. Ковригина. – Иркутск: изд-во ИГУ, 2017. C. 91

[41]  Кармадонов О. А. Солидарность, интеграция, конъюнкция // Социологические исследования. 2015. № 2. С. 122

[42] Седова Н.Н. Гражданский активизмв современной России: форматы, факторы, социальная база // Социологический журнал. 2014. № 2. С. 61

[43] Мещерякова Н.Н. Аномия как проявление социоэнтропийного роста // Социология власти. 2011. № 4. С. 90

[44] Жалкиев В.Т. Солидарность и аномия в современном российском обществе. Краснодар: Краснодар. ун-т МВД России, 2014. С. 129

[45] Джери Д., Джери Дж. Большой толковый социологический словарь: В 2-х томах / Пер. с англ. Н. Н. Марчук. — М.: Вече, АСТ, 1999.  Т. 1. C. 31

[46] Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд. – М.: Мысль, 1994. С. 318

[47] Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд. С. 245

[48] Мертон, Р. Социальная теория и социальная структура. — М.: ACT, 2006. с. 284

[49] 3Мертон Р. Социальная структура и аномия // Социология преступности (Современные буржуазные теории). М.: Прогресс, 1966. С. 301

[50] Штомпка П. Социальное изменение как травма // Социологические исследования. — 2001. № 1. С. 9

[51] Мещерякова Н.Н. Аномия в сложном обществе// Вестник МГИМО Университета. — 2014. №35 (2). С 201–207. (стр. 204)

[52] Абдрахманов Д.М., Буранчин А.М. Деструктивные аспекты социальных трансформаций: аномия, архаика, девиация // Вестник Пермского университета. Философия. Психология. Социология. Вып. 3. С. 96

[53] Социальные факторы консолидации Российского общества: социологическое измерение. — М., Новый хронограф, 2010. — 256 с.

[54] Трофимова И.Н. Структура и динамика институционального доверия в современном российском обществе // Социологические исследования. 2017. № 5. C. 68–75

[55] Молодов О.Б. Проблемы развития гражданского общества на региональном уровне // Проблемы развития территории. 2016. Вып. 6 (86). С. 134

[56] Трофимова И.Н. Гражданская компетенция: государственная политика или возможности для гражданина // Россия реформирующаяся. Ежегодник. Вып. 13. — Москва: Новый хронограф, 2015. С. 91–112

[57] Капустин Б.Г. Что такое «гражданское общество»? // Критика политической философии: избранное эссе. М., 2010. С. 37

[58] Кривошеев В.В. Особенности аномии современного российского общества // Социологические исследования. 2004. № 3. С. 95

[59] Кривопусков В.В. Теоретические проблемы социологического исследования консолидации российского общества // Историческая и социально-образовательная мысль. 2012. № 5. С. 146–149.

[60] Самарин А.Н. О солидарности в современной России // Пространство и время в мировой политике и международных отношениях. Материалы 4-го Конвента РАМИ. В 10 т. Т. 3: Время и пространство мировых религий и локальных культур. – М., 2007. С. 56

[61] Кармадонов О. А., Зверев М. К. Консолидация российского общества: потоки и преграды. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2012. С. 210

[62] Жалкиев В.Т. Солидарность и аномия в современном российском обществе. Краснодар: Краснодар. ун-т МВД России, 2014. С. 113

[63] Кара-Мурза С.Г. Аномия в России: причины и проявления. М.: Научный эксперт, 2013.  С. 17

[64] 1Кармадонов О. А., Консолидация российского общества. С.200

[65] 2Реутов Е. В., Реутова М. Н., Шавырина И. В. Социальная солидарность в установках и практиках населения // Власть, 2016. Том. 24. № 4. C. 95

[66] Сердюков Б.В. Семейно-родовая память в современной России: пути преодоления социальной аномии // Социальная политика и социология. 2017. Т. 16. № 5 (124). С. 125–132

[67] Кошарная Г.Б., Толубаева Л.Т. Гражданское общество как фактор реализации консолидационных процессов российского общества // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Общественные науки. 2015. №2 (34) С. 160

[68] Мещерякова Н.Н. Особенности аномии в современном российском обществе: синергетический подход: дис. … д-ра соц. наук.— Москва, 2015. 311 с.

[69] Молодов О.Б. Социальная консолидация в условиях новой общественной реальности: проблема общественной активности и идентичности населения региона // Проблемы развития территории. 2016. № 2 (82). С. 85

[70] Реутов Е. В., Реутова М. Н., Шавырина И. В. Социальная солидарность в установках и практиках населения // Власть, 2016. Том. 24. № 4. C. 95

[71] Барков Ф. А. Гражданская активность, солидарность и самоорганизация в контексте Российской модели гражданского общества // Гуманитарий Юга России. 2012. №2. С. 195

[72] 2Гудков Л.Б. Советский человек в социологии Юрия Левады // Общественные науки и современность. 2007. №6. С. 27

[73] Ахизер А.С. Монологизация и диалогизация управления (опты российской истории) // Общественные науки и современность. 2004. №2. С. 24–34

[74] Федотова В.Г. Апатия на Западе и в России // Вопросы философии. 2005. №3. С. 163-172

[75] Заостровцев А.П. Конституционная экономика, общественный договор и российское общество // Общественные науки и современность. 2008. №1. С. 56–68

[76] Пантин В.И., Лапкин В.В. Политическое самоопределение российского общества // Общественные науки и современность. 2006. № 4. С. 78–87

[77] Тихонова Н.Е. Личность, общество, власть в российской социокультурной модели // Общественные науки и современность. 2001. №3. С. 30–40

[78] Петухов В.В. Гражданское участие в контексте политической модернизации России // Социологические исследования 2014. № 3. С. 60

[79] Богомолова Е.В. Повседневность россиян: гражданские и потребительские практики / Е.В. Богомолова и др. // Мир России. 2017. Т. 26. №1. С. 180–197

[80] Полюшкевич О.А., Антонова Л.Л., Кащаев А.Е. Эмпатия и социокультурая солидарность // Философская мысль.2016.№ 10.С. 80

[81] Смирнов И.А. Социальный контроль как социологическая категория // Актуальные проблемы гуманитарных и социально-экономических наук. 2017. №11. С. 78

[82] Поверинов И.Е., Писачкин Д.В. Социальный контроль в системе социологического знания // Гуманитарий: актуальный проблемы гуманитарной науки и образования. 2013. №2 (22). С. 76

[83] Барсукова С.Ю. Солидарность участников неформальной эконо-мики. На примере стратегий мигрантов и предпринимателей // Со-циологические исследования. 2002. № 4. С. 3–12.

[84] Маслоу А.Г. Мотивация и личность. – СПб.: Евразия, 2001. 478 с.

[85] Народное хозяйство СССР в 1990 г. Статистический ежегодник / Го-скомстат СССР. – М.: Финансы и статистика, 1991. С. 278

[86] Россия в цифрах. 2017: Крат. стат. сб. / Росстат — M., 2017. С. 174

[87] Сердюков Б.В. Аномия и солидарность в сфере общественной безопасности: интеграционная специфика социального контроля // Социальная политика и социология. Т. 17. 2018. № 1 (126). С. 93–101

[88] Елфимова О. С. Концептуализация представлений о безопасности в социологической науке // Ученые записки. Электронный научный журнал Курского государственного университета. 2013. №3 (27). С. 301

[89] Елфимова О.С. Социологический аспект понятийного оформления сущности безопасности // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. 2013. №4, С. 261

[90] Шакирова Е.Ю. Социокультурные и аксиологические аспекты безопасности // Вестник Поволжского института управления. 2015. № 6. С.

[91] Кузнецов В.Н. Социология безопасности: учеб. пособие. — М.: Изд-во МГУ, 2007. С. 150

[92] Кузнецов В.Н. Социология безопасности, С. 150

[93] Сердюков Б.В. Гражданская солидарность в сфере общественной безопасности // Вестник Санкт-Петербургского университета. Социология. 2018. Т. 11. Вып. 2. С. 172–189

[94] Сердюков Б. В. Субъектность индивида в отношениях гражданской солидарности // Российское социологическое сообщество: история, современность, место в мировой науке: Материалы науч. конф. – СПб., 2016. С. 1035–1037.

[95] Филиппов А. Ф. Мобильность и солидарность. Статья вторая // Социологическое обозрение. 2011. Т. 11. № 3. С. 32

[96] Филиппов А. Ф. Мобильность и солидарность. Статья первая // Социологическое обозрение. 2011. Т. 10. № 3. С. 18

[97] Поведенческие траектории в ситуации социальной угрозы / Н.С. Даникин, И.Х. Хазиев // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Общественные науки. 2013. №3 (27). С. 92–99

[98] Попова А.Д. Суд присяжных в зеркале общественного мнения // Социологические исследования. 2007. № 3. С. 100

[99] Добровольные народные дружины/ Фонд Общественное Мнение. URL: http://fom.ru/Bezopasnost-i-pravo/11475 (дата доступа: 10.05.2018).

[100] Ишкинеева Ф.Ф. Динамика и современные тенденции развития российских садовых товариществ // Вестник экономики, права и социологии. 2012. №2. С. 130

[101] Профсоюзы в России: вчера и сегодня / Всероссийский центр изучения общественного мнения. URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=629 (дата доступа: 28.105.2018).

[102] Попова А.Д. Суд присяжных в зеркале общественного мнения // Социологические исследования. 2007. № 3. С. 103

[103] Бояркина С.И., Сердюков Б.В. Анализ социальных проблем предпринимательства в сфере жилищно-коммунального хозяйства // Теория и практика сервиса: экономика, социальная сфера, технологии. 2013. №1(15). С. 71–77

[104] Бурко В.А. Доверие к социально-политическим институтам и человеческий потенциал как факторы формирования чувства собственника в многоквартирном доме // Современное общество: вопросы теории, методологии, методы социальных исследований. Материалы XII Всерос. Науч. конф. – Пермь, 2013. С. 5

[105] Касаткина А.А. Частная собственность и коллективное товарищество: режимы собственности и социальные отношения в садоводческих некоммерческих товариществах Ленинградской области 2000-х гг // Журнал социологии и социальной антропологии. 2015. Т. 18 вып. №1 С.176

[106] Петухов В.В. Гражданское участие в контексте политической модернизации России // Социологические исследования. 2014. № 3. С. 60

[107] Бочаров Ю.А. Роль российских профсоюзов в модернизации инсти-тута наемного труда // Вестник СПбГУ. Социология. 2017. Т. 10 Вып. 1. С.16

[108] Скворцов И.П. Социальная культура в обеспечении национальной безопасности // Общество и право 2013. №2 (44) С. 251

[109]  Полюшкевич О.А. Идеологические ресурсы социокультурной солидарности // Государственное управление. Электронный вестник. 2017. №64. С. 217–230

[110] Кармадонов О.А., Ковригина Г.Д. Ресурсы социокультурной консо-лидации Российского общества: монография. – Иркутск: Изд-во ИрГУ, 2017. С. 160

Вложения

Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *