Пространство мысли и национальный характер. Часть 1

Пространство мысли и национальный характер. Часть 1

Мы с удовольствием публикуем работу Виктора Николаевича, так и не размещённую ранее в сети интернет.  Книга будет публиковаться по главам . Ниже представлена первая часть книги «Пространство мысли и национальный характер» в которую вошли: Введение, первая глава, список литературы.

 

ISBN 5-98966-001-4

В.Н. Малышев. Пространство мысли и национальный характер — СПб.: Август, 2005. — 400 с.

 

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. ПРОСТРАНСТВО МЫСЛИ

ГЛАВА 2. ЯЗЫК И ВРЕМЯ

ГЛАВА 3. ТЕМНАЯ ИСТОРИЯ СЛАВЯНСТВА

ГЛАВА 4. ЭКОЛОГИЯ — РЕШАЮЩИЙ ФАКТОР В ИСТОРИИ

ГЛАВА 5. ТАЙНА ЗАГАДОЧНОЙ РУССКОЙ ДУШИ

ГЛАВА 6. ПРАВИЛА ЗАПАДНОЙ И РУССКОЙ МЫСЛИ

ГЛАВА 7. ЛАТИНСКИЙ ЯЗЫК

 

ВВЕДЕНИЕ

О национальном характере написано немало. Много разговоров о русском характере, как у нас в отечестве, так и за рубежом. На эту тему иронизируют в кинокомедиях, рассказывают анекдоты, политики непрерывно опираются или ссылаются на русский менталитет, юмористы эксплуатируют все моменты различия в восприятии русского человека и иностранцев, психологи строят социальные модели, базируясь на особенностях русского человека. Но самыми заинтересованными оказываются «компетентные органы» и разведчики. Может быть, в силу этого «приватного» интереса, тема национального характера имеет оттенок секретности.

В самом деле, оказывается, большинство неудач в противоборстве с Россией, определенно зависело от неправильных расчетов возможностей людей, населяющих российское государство. Причем решающим недооцененным фактором оказывался именно русский характер.

Недооценил русский характер Наполеон. После взятия Москвы, по его понятиям, Россия должна была сдаться, а народ с этим согласиться.

Позднее его недооценили и фашисты, видимо вспоминая свои успехи в первой мировой войне. На Нюрнбергском процессе руководители фашистского рейха показали, что они знали и учли практически все, что касается географических особенностей, экономики, транспорта и всех деталей устройства Советского государства. Наступающие части не испытывали недостатка в информации и имели на руках подробные карты и инструкции, даже списки и биографии армейских и гражданских руководителей на участках их наступлений. Все, что могло быть описано в Советском государстве, как в некоей машине, нашло свою объективную оценку. Фашисты, конечно, представляли, что можно перевезти завод в другое место и наладить новое производство, и что люди могут много работать, перевыполняя планы. Но они не могли представить себе, что можно демонтировать и вновь смонтировать завод вручную, за несколько недель, без необходимого инвентаря и транспорта, испытывая недостаток во всем, в том числе и в людях, и в специалистах. Но и этого мало! В России оказалось возможно через эти несколько недель переезда, начать на новом месте выпуск необходимой продукции в масштабах, превышающих обычную производительность в несколько раз. Прекрасно представляя себе технические возможности обороноспособности противостоящих им частей, фашисты не ожидали от русского солдата принципиального отрицания возможности победы неприятеля. Неся колоссальные потери, русские не теряли силы духа в самом бедственном положении, а немцы не ждали столь упорного героического сопротивления. Уже к сентябрю 1941 года погибли 5 млн. человек, а в Москве призвали весь нестроевой запас, «осени 1941 года регулярная армия образца июня 1941 года перестала существовать. Тем не менее, 11 августа 1941 года Гальдер пишет, что мощь СССР была недооценена. На суде Геринг ясно заявил, что именно непонимание возможностей советского человека, а не просчеты в оценке сил, вначале смешало все планы и расчеты, а затем и похоронило всю затею.

В Советское время, после войны, заслугу в этой победе настойчиво приписывали новому человеку, рожденному Октябрьской революцией. Однако если всмотреться, сравнивая сходные по драматизму моменты русской истории, то проступают общие повторяющиеся черты. Походы чингизидов в средневековье, походы поляков в Смутное время, поход Наполеона в 1812 году начинались и проходили примерно в том же духе. Вначале обычно были поражения русских, сумятица и развал, Москву сдавали и татарам, и полякам, и французам. Однако этот период становился лишь началом противостояния и консолидации сил. Совершенно очевидно, что как рисунок характерного драматического развития этих событий, так и пути их победного окончания, зависят не столько от внешних условий, сколько от особенностей национального характера.

Разумеется, русский национальный характер взят в качестве наиболее актуального примера. Мы постоянно встречаемся с упоминанием

06 особенностях национального характера и с апелляциями к нему, но самих работ по описанию и, тем более происхождению национальных особенностей почти нет. Хотя нельзя сказать, что эта тема не интересует широкого читателя или относится к каким-то отвлеченным академическим изысканиям. Особенности национального характера еще со времен Пушкина связывают с языком.

Большинство исследователей языка не выходят за пределы его фонетических особенностей и рассматривают многие перемены как следствие последовательных смен произношения последовательностей букв. Эти исследования относятся, повторяю, к фонетике языка. Поясняя свой выборочный интерес, филологи говорят, что за последнюю тысячу лет морфология русского языка мало менялась, в отличие от фонетики. Поэтому они анализируют твердые и мягкие разновидности, чередование открытых и закрытых звуков, констатируют исторические пути сближения или расхождения разных форм, вытеснение вариантов произношения. Они описывают картину перемен, но редко рассуждают не только о социальных причинах, но даже о смене смысловых оттенков при таких переменах. Собственно, при таком анатомическом подходе, смысловая составляющая изменений в языке теряется из виду. С этой позиции неясно, как фонетические изменения могли отразиться на описании и понимании окружающего мира. Неясно, что стало проще, а что сложнее отразить в смысловой сфере, при новом варианте морфологии языка? Почему русский язык пошел в одну сторону, а западноевропейские в противоположную? Прочитав сотни страниц, наполненных историческими описаниями перемен в написании и произнесении слов, даже образованный читатель так и не уловит ни причин, ни направленности этих перемен. Добавив к этому описание диалектов и заимствований, авторы явно намекают на спонтанный характер языковых изменений. Существует мнение, что для объяснения изменений в языке, не стоит привлекать даже подсознательный смысл, кроме субъективно понимаемого народом удобства, а не то, что целеполагание, присущее жизни людей. Грамматика же языка мало привлекает исследователей, так как беднее в многообразии и исторически меняется очень медленно.

Вторую половину исследований языка составляют литературоведы. Они занимаются его историей и лексикой. Именно им отдают право сравнивать, например, древнерусский язык с современным. Исследователи литературы делают переводы и смысловые комментарии. Кстати, именно они нередко пытаются дать свое описание особенностей национального характера.

Свое понимание языкознания высказал И. В. Сталин. Более всего его интересовала связь между языком, мыслью и делом. Он определил языкознание как идеологическую науку и ясно дал понять, что, по его мнению, правильно рассуждать о языке может только настоящий марксист. Поэтому в СССР после Сталина долго никто не пытался делать серьезные обобщения на этой скользкой почве.

Но есть и иные, вполне понятные и не идеологические причины, почему лингвисты, психологи, историки, этнографы и другие специалисты, оставаясь добротными исследователями, часто не рискуют выйти за пределы исследуемой среды и привлечь иной материал для объяснений. К индивидуальным сложностям компетентности, при выборе привлекаемых «со стороны» знаний, добавляются их собственные проблемы и дополнительные объемы. Вдобавок оппонентов такому исследованию становится больше. Критиковать работу, из-за несогласия с автором теперь могут, как представители привлеченных областей знания, так и другие, протестующие против расширения рамок исследования. Поэтому желающих выйти вперед с новыми идеями и подставиться под град гнилых помидоров всегда оказывается немного. Развитию плодотворных сравнительных исследований, вероятно, мешает и поиск главного звена, лежащего в основании причин, порождающих особенности национального характера. Прежде всего, многим неясна принадлежность научной проблематики вопроса. Какая наука должна этим заниматься?

На первый взгляд кажется, что это объект для исследования в области психологии, в частности социальной психологии. Однако оказывается, что с помощью психологов можно более или менее успешно выяснять особенности национального характера, но не его происхождение. Более того, как и во всех «ощупывающих» науках, у психологии возникают трудности с обобщениями. Статистика, которую чаще всего используют в психологии, дает всякие распределения, процентовки и побочные связи, которые затушевывают ясную картину, и обобщающие закономерности теряются в оговорках и условиях. А так как канва обследования выбирается исследователем, а не диктуется проверкой закономерности, то национальный характер вырисовывается лишь как список неких статистически выделяющихся данных. При этом число вопросов и тем анкетирования может быть расширено, и результат никогда не может быть полным и надежным. Исходя из методологии научных исследований, это верный признак работы с побочными, отраженными следствиями, а не с корневыми причинами. Иначе говоря, тут статистика выявляет лишь проекцию некоторых закономерностей, влияющих на личность человека. Говоря образно, психолог стоит ниже по течению и исследует сформировавшиеся людские характеры, смешанные с особенностями не личностного плана. Следует пойти вверх по цепочке к таким составляющим людских характеров, которые не зависят от личностной психологии.

Вспоминается один тест. Называются три животных — кошка, собака и курица. Требуется, через определение общих черт и различий, сказать кто из них лишний. Нормальный человек быстро говорит, что курица, так как она птица. Однако специалисты (как и шизофреники) могут делать и другие достаточно справедливые выводы. Например, специалист по анатомии конечностей может сказать, что лишняя кошка, так как у нее единственной когти втяжные. Специалист-глазник может доказать, что собака, так как у нее единственной черно-белое зрение. И все они оказываются правы.

Из этого примера мы видим, что в определении национального характера, как пространства национальной мысли и психологии, мы можем учитывать мнение лингвиста, нейрофизиолога, психолога, историка и многих других специалистов, но не стоит переоценивать их взгляд. Отмеченные ими закономерности могут оказаться не самостоятельными или частными. Для нахождения главных причин единственно необходимо выйти за пределы очерченных одной наукой границ и найти общее для них решение. Очевидно, что решение должно выглядеть наподобие решения задачи в кубике Рубика — все важные особенности должны собраться на одной «стороне».

Проблема не в том, чтобы описать выявляющиеся особенности языка, и даже не в том, чтобы оценить их, а в том, чтобы отыскать объективные причины, создающие их и поддерживающие в веках.

Проблема тем более насущная, чем более многонациональное государство рассматривается. С другой стороны, любому государству необходимо налаживание взаимоотношений с соседними государствами. Знание особенностей национального характера, как своего народа, так и соседних, может уберечь от множества проблем, возникающих при межнациональных контактах. Можно вообще более осмысленно решать судьбу многих реформ и начинаний, если предвидеть их последствия. Не стоит даже долго обсуждать практичность подобного знания.

Поведенческие реакции человека связаны, прежде всего, с мышлением, а оно происходит почти исключительно с использованием языка. Доля несловесного, образного мышления невысока, а его продуктивность и быстродействие дискуссионны. Без обобщения, нормирования свойств объекта словесным знаком, операции со зрительными образами разной подробности тяжеловесны и с трудом поддаются унификации, необходимой для процесса мышления. Впрочем, большинство зрительных образов давно «завязаны» на звуковые ярлыки и без них они уже не опознаются и даже не выделяются сознанием. Собственно доказательству выбора языка, как главного звена в деле формирования национального характера, и посвящены последующие несколько глав. Впрочем, давно назрела необходимость в обособлении новой науки в пограничной области между психологией, этнографией и лингвистикой. Предмет исследования — психология людей, но продиктованная особенностями их языка. Но пока исследования в этом ключе распределяются по соседним подразделениям науки, являясь в каждом из них «незаконнорожденными».

 

Глава 1

ПРОСТРАНСТВО МЫСЛИ

«Кто не знает чужих языков, не имеет понятия о своем.»

Гёте

  1. ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО

Общение и мышление происходят с помощью языка. Структурная основа языка — слово. Слово — звуковой ярлык образа, символ представления. Несмотря на кажущуюся простоту, слово несет в себе несколько характеристик, благодаря которым к нему возможен троякий подход. Во-первых, слово как знак имеет форму (звуковую, письменную). Во-вторых, оно несет многие функции (сигнальную, коммуникативную, функцию связи с другими словами). И, наконец, оно отражает семантику, понятийные категории.

Мы логически мыслим с помощью слов и поэтому поведенческая психология человека неразрывно связана через слова со сферой понятий. С помощью слов мы совершаем обмен информацией, налаживаем контакты, некоторые из которых важны для труда, другие для быта, третьи для продолжения рода. Вот только некоторые понятия, связанные со словом и речью:

  1. Слова «язык» и «народ» ранее часто употреблялись как символы («.. .всяк сущий в ней язык» А. С. Пушкин). Взаимоотношение «лингвистического» начала и «этнического» всегда представлялось тесным.
  2. Жизнь человека издревле ассоциировалась со словом, с голосом, а смерть, кроме всего прочего, поражала немотой молчания («Дальнейшее — молчание!» «Гамлет» В. Шекспир). Именно немота смерти противопоставлена в древнегреческом мифе певцу Орфею, победившему ее своим дивным голосом.
  3. Животные резко противопоставлялись человеку именно тем, что они «твари бессловесные». Наиболее распространенным наказанием в древности разных народов было лишение языка. При слабом распространении грамотности это была как бы гражданская казнь, уподобление скотине.

Древние народы, ощущая в себе связь телесного и словесного, верили, что все природные процессы, а тем более болезни или поведение человека, подчинятся заклинаниям с помощью магии слова. Сила, заключенная в слове, действительно огромна. При этом стоит вспомнить не только магические заговоры, гипноз и аутогенную тренировку, но вещи куда более прозаические — книги, советы, обучение, угрозы, ложь, сочувствие, многое другое. К этому мы еще многократно вернемся.

В общем виде, слово напоминает генетический код. Кстати, слово «словарь» очень часто используется для обозначения системы знаков в каких-либо науках. Невольно возникает вопрос, как могла возникнуть столь совершенная вещь как слово? Откуда его удивительные свойства и на какой основе оно создано?

Б. В. Якушкин в своей книге [338] отмечает, что «каких бы взглядов ни придерживались разные философы, большинство из них считали, что язык был создан, а не возник сам по себе, наподобие способности ходить или видеть». Есть эволюция и совершенствование созданных языков, но, размышляя, трудно себе представить медленное их созидание, так как первая же идея маркирования действительности словом приводит к взрывообразному процессу создания словаря и правил обращения с ним. Еще античная философия высказала практически все возможные точки зрения на процесс возникновения языка и слов. Хотя, излагая историю воззрений, авторы обзоров часто нарочито уделяли внимание гипотезам, которые кажутся смешными или наивными современным людям (например, образование языка по божественному акту или по «установлению имен»). Подобные представления можно было встретить в Индии, Китае, Древней Греции и Древнем Египте. Уже древние философы говорили, что дать чему-либо имя значит мысленно выделить этот предмет среди других. С самого начала этот акт «увидения» вещей, заслуживающих их опознания путем обозначения их звуками, наделение именем и процесс созидания тесно связаны. Смежность представлений о слове, мысли и действии (законе) отразилась в многозначности греческого слова «логос». В Евангелии от Иоанна сказано: «Вначале было слово», но это упрощенный перевод греческого «логос». Размышления о переводе этого слова мы можем увидеть у Гете, в «Фаусте».

Вопрос о происхождении языка присутствует во всех древнейших произведениях, рассказывающих о появлении мира и людей. Древнеиндийские «Веды» датируются не позднее XXV-XV в. до н.э. Они делятся на четыре части, где древнейшая и наиболее почитаемая — «Ригведа». В одном из ее гимнов говорится, что начало речи дали люди — первые великие мудрецы с помощью «господина речи». В священной древнеиранской книге «Авесте», по древности сравнимой с «Ригведой», словотворчество также отдается людям, а не богам. В древнекитайской философии роль установителей имен выполняют не только далекие предки, но и мудрейшие мужи, управляющие государством. Так, Конфуций предлагал философию нравственно-логического характера и вместе с ней правила наименования и «исправления имен», то есть постоянное рассмотрение и приведение в соответствие понятий, функций с их наименованиями. Им сделано было много тонких наблюдений и выводов.

В древней Греции шел спор философов по двум направлениям появления речи: «по установлению» и «от природы». Так, Платон (428-348 гг. до н.э.) был сторонником установления языка (Диалог «Кратил или о правильности имен») [212].

В библейских сказаниях наименование предметов также осуществлялось Адамом под наблюдением Бога. Тем не менее, спор о божественном или не божественном происхождении речи был актуален и для средневековой схоластики. Так согласно Абеляру (1079-1142 гг.) речь изобретена людьми, чтобы найти способ постичь сотворенный Богом мир. Однако постепенно в дальнейшем, верх взяли сторонники божественного происхождения и до XIX века включительно, многие философы приходили к мысли о божественном происхождении языка, ввиду того, что мысль и слово тождественны. В самом деле, если мысль и слово тождественны, то вопрос что первично, а что вторично неправомерен. Но признать постепенное становление слова, значит, признать постепенное становление мысли. Выходит, Адам создан не совсем по образу и подобию Бога. Далее, логически рассуждая, придется войти в сложные противоречия со Священным писанием.

Лингвисты XIX века показали, что каждый язык оказался не так совершенен, как казалось восторженным деятелям Возрождения и Просвещения. Логического, разумного порядка в языках оказалось не так много. Постепенно начиная с Гумбольта (1767-1835) возникают эволюционные теории языка (от лексики к грамматике), в особенности их число увеличилось с появлением Дарвиновской теории эволюции жизни.

Среди эволюционных теорий, наиболее древней и распространённой является звукоподражательная теория происхождения языка. Она имеет большой список, состоящий из внушительных фамилий. Эта теория была намечена еще Сократом, к ней склонялся Августин (354-430), ее придерживался Лейбниц (1646-1716). Нетрудно заметить, что многие современные слова своими звуками подражают звукам объекта или выражают отношение к нему: неприятное передается грубыми звуками, приятное — нежными, острое — жёсткими, мягкое, округлое — глухими и так далее. Колонизация Африки, Америки и Австралии дала новый материал для языковых теорий, упрочив, прежде всего звукоподражательную.

В XIX веке Вундт на большом языковом материале пытался доказать, что язык проходил три этапа эволюционного развития. Первый — пантомима — физические движения с эмоциями, второй — психические движения, чувства и мысли — звукомимический этап, и, наконец, языковое поведение. Мимические движения, содержащие междометия, жесты, тоны — условно воспроизводят образ предметов. Развиваясь, эти обобщения образуют корни слов. Обширные представления выражаются «склеиванием» корней (агглютинацией). Построив такую теорию, Вундт считал, что из ныне существующих языков наиболее просто построен китайский. Следующие по эволюционной лестнице — языки народов Севера, Азии и Америки и завершают эволюцию индоевропейские языки — инфекционные (от inflection — изменять). Вундт также отмечает, что поскольку этапы развития языка сильно зависят от условий жизни народа, то число первоначальных языков было неограниченным, а дальнейшее их развитие или застывание связаны со свойствами народов-носителей.

 

  1. ТЕОРИИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ЯЗЫКА

При всех достоинствах многих теорий возникновения языка в XIX-XX вв. большинство исследователей, в том числе и Вундт, исходили из идеи внутренних задатков индивида и нации в целом.

С развитием изучения значения коллективных и социальных структур в развитии культуры, в XIX веке появляются гипотезы, связывающие возникновение языка с совместной деятельностью людей. Л. Гейгер (1824-1870), справедливо показывает, что жест, мимика и крик более нужны тем, кому они предназначены, и только при наблюдении со стороны компоненты информационного сообщения свариваются вместе в язык [55, 56].

В XX веке науки о языке пополнились огромным фактическим материалом, который позволяет не столько выработать новые идеи, сколько подорвать большинство старых скепсисом. Много безопаснее разрывать каждую теорию на мелкие клочки достоинств и недостатков, чем пытаться найти ключ к происхождению многообразия современных языков. Сложность усугубляется пустым пространством между современными языками и их корнями, фрагментарностью «палеонтологии» языка. Кроме лингвистического материала, в XX веке появилось много научного материала из области медицины и биологии. Исследовались коммуникации в мире животных и, в частности, у обезьян.

Показано, что наиболее типичной и острой ситуацией общения была ситуация управления со стороны лидера поведением коллектива. В этом случае единицами сообщения должны быть команды и указания. Эти данные достаточно хорошо согласуются с наблюдениями за жизнью приматов и детской речью.

По мнению Маркса и Энгельса, а затем — их последователей особое влияние на становление древнего общества и, в частности, на развитие языка оказывает трудовая деятельность. Однако здесь не следует впадать в излишнюю ортодоксальность, как, впрочем, и вовсе сбрасывать этот взгляд со счетов. Даже в современной сложной трудовой деятельности совместное общение резко увеличивается при обучении и достигает максимума на досуге, в общении, свободном от целенаправленной деятельности — при обмене планами, оценками, впечатлениями и прочим. У современных племен, живущих первобытной жизнью максимум активного общения также падает на отдых, праздники и на все моменты обсуждения проблем «завтрашнего дня» (подготовки к действиям). Здесь внимание многих исследователей снова привлекает пантомима, которая очень часто сопровождает отдых и праздники. Пантомима, по мнению большинства ученых, это то действие, в котором, как в фокусе, содержится действие и слово, информация и эмоция, опыт и обучение. Именно как дальнейшее развитие пантомимы рассматривается происхождение языка, становление обычаев и ритуалов, танцев, пения, театра и многого другого, в зависимости от путей редукции областей сложности и ликвидации избыточности в выбранном направлении. Отсюда озвучиванию и осмыслению в языке подвергались, прежде всего «объекты» и «действия», связанные причинно-следственными связями первостепенной важности, проще говоря, те знания, что появляются в результате опыта и наблюдения, а не иерархические команды управления. Разумеется, что в зависимости от условий существования народа, племени этот причинно-следственный рисунок приобретает значительное своеобразие и требует отражения в структуре формирующегося языка.

В контексте всего сказанного, интересны данные этимологического анализа слов, полученные О. В. Маслиевой [168]. По этим данным, из 25 обследованных языков, причинная лексика произошла от слов со значением: в 14 — конкретного вида действия, в 9 — со значением действия вообще, в 1 — орудие труда и в 1 — предмет труда. Как видим, превалирует лексика, связанная с действиями вообще, а не с трудом. Более того, рядовая затверженная трудовая деятельность, особенно в иерархическом сообществе, где нет свободных, не обусловленных контактов, не очень-то стимулирует развитие языка. В такой отлаженной ситуации (а только тогда управление и собственно деятельность коллектива успешны) достаточно общих командных знаков. Более всего требует общения нестандартная ситуация. Это со всей очевидностью подтверждается фактами и экспериментами.

Если большинство исследователей согласны считать пантомиму первичной семиотической (знаковой) конструкцией, имея богатый подтверждающий материал, то дальнейшие пути развития пантомимы в звуковой символ, в речь не имеют ни ясности, ни единомыслия, ни у лингвистов, ни у антропологов, ни у философов [141]. Однако успех в обучении приматов языку жестов, употребляемых глухонемыми, показывает вероятный путь становления языка. Можно с большой долей уверенности предполагать, что первичным языком были озвученные жесты.

Итак, это был краткий исторический обзор становления современных представлений о языке. Теперь мы перейдем к анализу свойств языка.

  1. РАЗМЕТКА КАРТИНЫ МИРА СЛОВОМ

Возвратимся к эллинскому слову «логос». Мы видим в нем синтетический знак процесса мышления и языка. От этого слова произошло название науки — «логика», которая занимается формальными правилами и формами рассуждений. Если логика связана с языком, то может ли она быть свободна от его возможностей и трудностей? Очевидно, что нет, не может. Вспомните парадоксальность эллинской задачи о «куче» камней: «Когда куча камней перестает быть кучей, если брать из нее по одному камню?». Точный ответ дать невозможно. И этого не позволяет сделать не наука, а язык, который, членя мир, различает только штуки камней и кучи из неопределенного числа штук. Где проходит количественная граница между этими понятиями, в языке не задано. Более того, тысячи камней, из которых сделана мостовая, кучей не называют, а несколько десятков выковыренных из нее и сложенных у дороги булыжников, уже носят название кучи. Отсюда мы видим, что «куча» не столько количественное понятие, сколько знак некоторой формы множества камней. Потому что, если те же камни, что составляли кучу, разбросать вокруг, то это уже не называют «кучей». И, наконец, мы знаем языки, где разные «кучи» вещей обозначаются различными словами, и общечеловеческое понятие абстрактной «кучи» отсутствует. Есть языки, где большие и малые «кучи» обозначены разными словами. В таких языках наш греческий парадокс даже трудно будет выразить. И, напротив, в других языках есть свои возможности обозначения членения и связей в окружающем мире. Так, например, в китайском языке можно, логически рассуждая, показать, что «белая лошадь» уже не «лошадь». С другой стороны, в китайском языке обозначен признак «лошадности», который применим только к лошадям.

В лингвистике есть много примеров, демонстрирующих насколько опасно, рассуждая логически на одном языке, думать о естественности и общедоступности подобных рассуждений на любом другом языке, а тем более быть уверенным в равенстве возможностей, предоставляемых языкам для создания любой мысли. Отсюда совершенно очевидно, что логика, употребляемая в системе разных языков, может быть не соосна. Индийская логика «Ньяя», при всем своем сходстве с европейской (так как санскрит относится к системе индоевропейских языков), сходна с европейской только на 90%. Отличия заключаются в различных возможностях некоторых грамматических конструкций. Ведь разные языки по-разному отражают причинно-следственные связи в окружающем мире в своих конструкциях, по-разному описывают детали разных связей и с разной степенью подробности.

В целом человеческий опыт убеждает нас, что разные языки рождают разное мироощущение, так как по-своему отражают картину мира. Элементы и грамматика языка исторически организуются в соответствии с необходимой классификацией, подчеркивающей связь между звеньями, в зависимости от насущности проблем отражения действительности. В свою очередь, этим язык влияет на непосредственное восприятие тех или иных явлений человеком, думающим на этом языке. Такая связь между языком и мироощущением лежит в основе гипотез Эдуарда Сепира (1884-1939) и Бенджамина Ли Уорфа (1897-1941). Так, Сепир писал: «Дело заключается в том, что «реальный мир» в значительной степени строится на языковых навыках различных культурных групп» [11, 256]. Последователь Сепира Уорф утверждал, что «мы воспринимаем природу так, как позволяет нам структура нашего языка. Дать абсолютно бесстрастное описание природы невозможно, напротив, человек неизбежно вынужден подчиняться определенным формам интерпретации, пусть даже он убежден, что его ничто не связывает» [12, 295].

В качестве одного из примеров такой зависимости от языка Уорф приводит историю с индейцами племени хопи, живущими на севере Аризоны, которые так и не сумели представить себе ад и рай, а также взаимоотношения людей с Богом, о которых пытались рассказать миссионеры. Другой пример. В языке индейцев сиу нет слов, выражающих неодобрение, а тем более ругательств, никаких, даже безобидных. Это также помешало миссионерам перевести для них Библию, так как в ней достаточно проклятий, и не раз встречаются слова «проклятый», «проклятье» и т. п. С аналогичными трудностями столкнулись иезуиты в Китае. Иезуит Маттео Ригги, объясняя китайцам понятие Бога, не смог найти лучшего перевода, чем «господин неба». Он столкнулся с неимоверными трудностями в понятийных категориях. Он констатирует, что «у китайцев возникают иные мыслительные процессы и развиваются иные мыслительные способности, нежели те, что становятся во главу угла на Западе» [3].

Если какое-то понятие не имеет специального названия в нашем языке, то мы склонны не уделять ему внимания, хотя мы и можем вполне осознавать его смысл. Ницше считал, что «при наличии лингвистического равенства, общая грамматическая основа ведет к созданию философских систем, строящихся на одинаковых принципах». Это, по его мнению, хорошо объясняет «семейственное сходство между индуистской, греческой и немецкой мыслью».

  1. ЯЗЫК — ОРУДИЕ ПСИХОСОЦИАЛЬНОГО ВНУШЕНИЯ

Язык и психосоциальное самосознание — почти синонимы — и тем самым в значительной степени язык определяет нацию. Он главный компонент культуры, обладающий и агрессией, и патриотизмом.

Кроме средства описания мира и коммуникации, язык используется в качестве инструмента внушения и влияния. Далеко не случайно во всех общественных иерархических структурах, от семейных до государственных, те, кто использует слово для приказов и распоряжений, всегда ревностно относятся к вопросам языка.

Система и форма формальных команд разрабатывается во многих подразделениях общества — в армиях, учреждениях, на транспорте, в школах и пр. Правительства охотно субсидируют определенные лингвистические исследования. Чиновники всегда стремятся к стандартизации, и даже, если это отвечает их целям, к реформе языка. Это вовсе не филантропическая забота о чистоте и ясности языка, а целенаправленное политическое мероприятие. Смысл его в том, что политические цели с их идеологической рекламой требуют выработки особых форм жонглирования словом и мыслью. Необходимость строить власть на силе слова обращает внимание политиков на языковые средства давления. Крупные перемены в социальном устройстве общества или попытки значительной смены политического курса всегда влекли за собой большие изменения в языке. Вспомним историю всех революций, переворотов и реформ. Новая жизнь в новых условиях начинается с переименований, с подмены содер-i.ii (ия старых слов и новыми словообразованиями. Чем более революционны притязания новой власти, тем основательней перетряска языка. Некоторые фразы намеренно обращают в стереотипы, шаблоны, лозунги, i юмогающие манипулировать фактами и уходить от ответственности, уклоняться от действий одним и обличать грехи других. Вырабатывается «но-вый» газетный стиль, «новый» стиль официальных документов. Один из самых распространенных приемов, который в ходу у политиков со времен Древнего Рима, состоит в замене максимально возможного числа глаголов и прилагательных существительными. Скажем, заменить слова «надо построить» словами «осуществить строительство». Дело в том, что глагольные обороты активны (ведь они определяют направление действия и деятеля) и могут провоцировать конфронтацию с реальностью. Для политиков, в профессию которых чаще входят обещания или оправдания, это существенно. Используя возможности грамматики можно перенести внимание с деятеля на обстоятельства. Этот прием, например, позволяет политикам заменить самонадеянную фразу «мои взгляды правильны», на (>6езличенную и пассивную «правильность моих взглядов». Этим фокусом можно осуществить переход от вызывающего утверждения к предложению, выраженному косвенным образом, подразумевающему нечто оценочное и вполне возможное. Использование такого оборота позволяет не только уйти от прямой ответственности за содержание излагаемого, но даже снять любое возражение.

Язык с самого начала формировался как начальственная речь перед общественностью и издревле применялся для достижения целей власти. Поэтому не удивительно, что его «совершенствование» тесно связано с политическими властями. Здесь можно припомнить не только выступления ораторов Рима и Греции, но и ораторов всех революций, идеологов фашизма, а также публичные заявления всяких президентов и премьеров по каждому политически выгодному поводу. Общественную и политическую направленность красноречия хорошо понимал еще Тацит. При этом важнейшим качеством публичных выступлений, которое стремились развивать, считалась способность убеждать других. Большинство известных науке древних папирусных, клинописных или пергаментных текстов носили государственный, а не частный характер. Характер, грамматика и лексика языка существенно меняются при разных политических режимах. Таким образом, конструкция языка способна отражать социальную структуру и характер власти в данном государстве. Следует запомнить этот важный вывод.

Среди средств внушения, содержащихся в языке, отмечается гипнотическое влияние логики и эмоции. Для того чтобы воздействие было основательным, оратору надо построить логику, грамматику и стилистику для аудитории, для получателя. Более того, если цель рассуждений — поиск истины, то обычная цель ораторской речи — сообщение уже известной истины и с ее помощью побуждение к действию. Но если мысли оратора будут оформлены не в соответствии с формой, лексикой и эмоцией, которых ожидают получатели, то даже в случае соответствия ожидаемому содержанию они не вызовут необходимого понимания. Изменению приемов формальной логики в соответствии с целями публичной речи посвящены работы американцев С. Тулмина, Дж. Мак-кроски [8], К. Бёрка, Ч. Хоккета [309]. У нас этими исследованиями занимался В.В. Виноградов [46]. У публичных выступлений есть свои особенности. Для аудитории предпочтительнее доказывать ложность, чем утверждать правоту, выгоднее демонстрировать логику, а не разрозненные факты, оценивать человека, а не его тезисы, использовать аналогии и вызывать эмоции [197]. Известный адвокат А.Ф.Кони советовал заканчивать речь так, чтобы у слушателей создалось впечатление, что дальше говорить нечего. И лучшим способом для этого служит возвращение к началу, замыкая рассуждения в некое, уже знакомое, кольцо [121]. Немалой гипнотической силой обладает и престиж говорящего, который, впрочем, может быть создан предварительной установкой (мнения и отзывы, заслуживающие доверия, предваряющие слушание).

  1. ЯЗЫК — ПОТОК ИНФОРМАЦИИ

Язык служит для обмена осмысленной информацией, значит следует обратить внимание и на психологические аспекты смыслового восприятия языка. Дж. Миллер высказал простую, ясную, но очень продуктивную мысль: «Слушатель начинает с предположения о сигнале на входе» [180, 181]. То есть прежде, чем слушать и понимать человек должен обратить внимание на говорящего, считая его сигналы достойными внимания. Он уже должен считать звуковой поток сигналом к нему. Это говорит о социальной значимости речи и подразумевает, что ранги слушающего и говорящего не равны, по крайней мере, на момент этого действия. Ведь слушающий не говорит, а говорящий не слушает, и поток информации имеет ясное направление. Если в сигнале содержится понуждение к действию, то можно ли считать независимым человека, ожидающего команд?

Итак, услышавший речь уже считает звуковой поток сигналом, направленным к нему. Именно поэтому основоположники семиотики (наука о знаках) рассматривают речь в рамках социальной психологии [138, 139, 140,142, 143]. Восприятие (а это главное для языка) неразрывно i вязано с мнестической деятельностью (с памятью), так как формирование любого образа так или иначе связано с процессом опознания, а к п опирается на память [21,22, 23, 52, 53,144,145,157,158,159, 234, 235, 316, 317 и др.]

Если память не хранит языковые сведения (их единицы и правила | ‘i н жирования на всех уровнях языковой иерархии), то смысловое восприятие не сможет реализоваться. Показано, что мгновенное узнавание уже известного, как бы быстро оно ни происходило, это не инстинктивный акт, а результат научения [52]. Без памяти слова пусты и ни звуки, ни созвучия, являясь слышимыми сигналами, не обретают знаковость слова. Примером может служить разговор на незнакомом языке.

Представим себе, что у нас есть некоторые осмысленные высказывания или текст, которые мы должны воспринять. Какими обобщенными характеристиками оно обладает?

Всякое высказывание обладает информационной насыщенностью и информативностью. В чем разница между этими терминами? Информационная насыщенность — величина абсолютная (см. работы К.Шеннона, У-Д.Эшби, Н.Веккера, Л. Бриллюэна, А.Лернера и др.) [44, 146, 323, 324, 332, 333]. Эта величина вычисляемая и находится в прямой зависимости от длины текста и разнообразия его словаря. Информативность же текста — величина относительная и зависит от потенциальной интерпретационной возможности текста и от знаний воспринимающего. Обе характеристики связаны, и при расширении знаний получателя информативность стремится к достижению полной информационной насыщенности.

Информативность — один из факторов эффективного смыслового восприятия. Но и при хорошей памяти и прочном усвоении слушателем всех основ знания языка и предметного мира степень эффективности смыслового восприятия оказывается весьма различной, в зависимости от построения воспринимаемого речевого высказывания. Высказывание тем более доступно пониманию, чем более оно подчиняется правилам логики. Высказывание того же материала, но по принципу: «В огороде бузина, а в Киеве дядька», оказывается весьма сложным для восприятия мысли. Но так как речь все-таки предполагает взаимопонимание, то говорящему важно, чтобы во всех высказываниях были ясны смысл и цель. Это требует осуществлять «грамматику для получателя», означающую стиль и логику высказывания, где логика изложения есть «логика получателя» [120], а она, конечно, тесно связана с психологией. Совершенно очевидна необходимая разница в изложении одной и той же информации для разной аудитории слушателей. Разница может быть представлена не только в расчете на разную степень образованности публики, но и в форме высказываний.

В основе убедительности каждого высказывания лежит соответствие с хорошо известной получателю жизненной ситуацией. Это значит, что в словах и понятиях высказывания должно быть связано то, что связано в жизни, случайное и обычное должны иметь свои места и такое же членение и выделение связующих блоков, которое понятно слушающим. Очевидно, что даже типичные погодные условия обычны в одних условиях и экстраординарны в других (с одной стороны мороз, пурга, ледоход, снег, а с другой песчаная буря, жара, проливные дожди). Есть места каменистые, гористые, а есть равнинные, есть пустынные, а есть лесные, есть места, где редко встретишь человека, а есть, где трудно найти место без людей. Проблемы и опасности, которые поджидают человека в этих разных условиях, совершенно различны и необходимы для условий взаимопонимания. Достигать взаимопонимания в каждом межличностном контакте, не базируясь на языковых нормах, облегчающих его для людей, проживающих в данных условиях, в данной стране, трудно, непродуктивно и противоречит главному назначению языка. Все общее при этом сворачивается в контекст высказывания.

Итак, смысл языка требует от него такой структуры и системы понятий, чтобы отразить существенные стороны жизни людей в данных условиях.

  1. ОГРАНИЧЕНИЯ, НАКЛАДЫВАЕМЫЕ НА ВЫСКАЗЫВАНИЕ

Следует помнить, что чем длиннее предложение, тем оно труднее понимается. И это справедливо для всех языков. В теоретическом виде, в согласии с давними эмпирическими наблюдениями, эта мысль была высказана Базуэлом [1]. Длина предложения, чаще всего, связана с его синтаксической сложностью (обороты, инфинитивы, подчиненные предложения). В различных языках средняя мера сложности предложения различна. Поэтому В. Ингве ввел понятие «глубины структуры» для каждого языка [104]. Так, например, в немецком она больше, чем в русском. Тем не менее, во многих случаях формула Дж. Миллера (7+1 -2) справедлива [179]. Как показали лингвистические исследования, число слов в структуре распространенного определения в русском языке не превышает 7-9 слов. В немецком же языке оно может достигать 20, но именно поэтому в немецком языке значимыми смысловыми единицами оказываются уже не собственно слова, а «смысловые блоки». Так, например, исследование распространенного определения в немецком языке показывает, что первые 2-3 слова в большинстве случаев даны для диагностики наличия регрессивной структуры, то есть как модель «предвосхищения». Но даже при этом, наличие в немецком языке свыше трех генетивных (порождающих темы) определений уже сильно затрудняет восприятие, и давно критикуется стилистами в литературе, где оно встречается чаще. А в русском число таких определений может доходить до пяти. Большая протяженность определительных цепочек в немецком языке может объясняться жесткой системой определенного типа построения и необходимостью употребления дополнительных слов-артиклей. В русском же артикль отсутствует, а цепочка определений может включать дательный и творительный падежи (то есть не является жестко сконструированной правилами конструкцией), допускает чередование генетивных и предложных определителей, что и позволяет увеличить длину цепочки. Поэтому длинные предложения, типа известного стихотворения «Дом, который построил Джек», как и многие предложения из прозы Л. Н. Толстого, несмотря на свою длину, не выглядят на русском языке очень неуклюжими или малопонятными.

Одна из важных сторон как письменного, так и устного языка — «помехоустойчивость». Она связана с необходимостью правильного «усмотрения» связей между компонентами высказывания теми, кто его воспринимает. Это в значительной степени задача грамматики языка, поэтому каждая из языковых групп решает эти задачи по-своему. Поэтому и принципы организации помехоустойчивости для тех или иных структур у различных языков различны. Во многих европейских языках, на ветвление «дерева» структуры предложения наложены определенные правила. Так, если зависимое слово находится справа от связанного с ним слова более высокого уровня, то направление такой зависимости повторяет разветвленное высказывание. Такое ветвление зависимостей называют правым или прогрессивным (например, «Бригада, перевыполняющая задание, которое…» и т. д.). Противоположное направление развертывания зависимостей называют регрессивным (Самое лучшее и красивое пассажирское судно, пришедшее …). В латинском языке, взятом за основу многими европейскими языками, правильное ветвление в основном прогрессивное. В русском же языке «дерево» предложения может неограниченно ветвиться только вправо, а на левое ветвление, хотя оно и обычно, наложено разумное ограничение. Хотя в принципе можно построить предложение с довольно протяженным левым ветвлением (где вначале будет стоять перечень определений и лишь в конце назван объект), но для обычной речи оно выглядит неестественным и может появиться лишь в особых случаях (реклама, художественное произведение и т.п.) Например — «Самое лучшее, быстроходное, комфортабельное дизельное океанское судно…». Хотя левое ветвление весьма обычно для русского языка, но протяженное левое ветвление вызывает ощущения искусственности построения. Захламленность оперативной памяти набором определений к еще не высказанному понятию увеличивает напряжение в смысловом контуре высказывания, тем более, что иерархия определителей тоже еще не ясна [32, 33].

  1. В ПОПЫТКАХ НАЙТИ ОБЩИЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬ

По приблизительным данным в настоящее время на земном шаре существует 3,5 тысячи языков. Но при всем разнообразии звукового состава, грамматики и словарей этих языков выявляются общие черты и свойства [64,278,9]. Исследователи, занимающиеся проблемами языкознания, проблемами построения форм мировых языков и их разнообразия, многие годы строят модели языков. Многочисленны попытки найти определитель, по которому можно было бы объединить и анализировать языки. Однако анализ структуры языков, их грамматических, синтаксических и семантических особенностей не дает полных результатов для построения удовлетворительной модели, используя которую можно построить аналог соответствующего языка, подставляя определенные характеристики в модель, и описать, исходя из этого, возможности модели, например, русского языка. Ясной модели нет, хотя сделано немало, и формализовано описаны многие характеристики языков [90, 171,258,299].

Излагая грамматическую структуру мировых языков, немецкие лингвисты еще в XIX веке пришли к мнению, что все языки по формальным признакам можно условно разбить на три основные типа или группы [38,68, 325, 326]. Группа А — изолирующие языки. Группа Б — флективные и группа С — агглютинативные. Согласно этой обобщенной типологии, языки различают по степени связности, гибкости «сочленений» между словами в предложении. Соответственно этому, к языкам изолирующего типа относят иероглифические языки (китайский, тайский, бирманский, и др.) Представителями языков агглютинативного типа могут быть эскимосский язык, тюркские, монгольские, тунгусо-манчжурские, финно-угорские, японский и языки некоторых племен североамериканских индейцев. Языки флективного типа представлены многими индоевропейскими и семитскими языками (в частности, латынь и романские языки, русский, санскрит, немецкий и др.). Дополнительно, согласно этой типологии, из агглютинативных языков выделен крайний, четвертый тип — полисинтетический. К нему отнесли чукотско-камчадальские языки и языки многих североамериканских индейцев. Более поздние исследователи (В.Скаличка) увеличили список до пяти, выделив на основании грамматических признаков (принципиальный порядок слов) группу интрофлективных языков [262]. Однако при всей справедливости более тонких анализов, усложнение систематики отвлекло бы читателя от уяснения принципов основ формальной типологии. Поэтому мы остановимся на характеристике обобщенного трехчленного деления, понимая его приблизительность с позиции современной лингвистики. Отсюда, согласно трехчленной типологии объекты одного семантического поля (то есть принадлежащие к одному обобщенному понятию) могут быть обозначены внутри этих типов языков, тремя различными путями:

  1. В изолирующих языках каждый объект (действие, предмет, пиление или просто особенность, качество) получает свой языковый ярлык, отличный от других. И хотя его происхождение может быть сложным и знак составным, но это его собственный знак объекта, всегда присущий только ему. В таких языках нет падежей, нет множественного числа, нет рода, нет того, что варьируется в словах флективных языков для создания связи (префиксы, суффиксы, разные окончания). То есть, нет средств для выражения подчинения между словами. Смысл высказывания устанавливается порядком слов.

То есть местом слова в данном предложении. Обычным порядком слов является подлежащее-сказуемое-дополнение.

  1. Во флективных языках изолированно обозначаются лишь корневые объекты и процессы (в основе — сопоставление объекта и действия). А разнообразные свойства, предметы и явления, связанные смыслом с корневыми, получаются как производные от корневых, с помощью приставок, префиксов, суффиксов и различных окончаний.

Окончания служат также для выражения подчинения между словами, благодаря чему смысл высказывания не обязательно жестко связан с порядком слов. Чем сильнее развита флективность языковых элементов, тем эта обязательность порядка ниже. Тем не менее, Обычным для высказывания является тот же порядок подлежащее-сказуемое-дополнение. Такие языки демонстрируют нам ясное грамматическое деление на части речи и многие классы связующих элементов.

  1. В агглютинативных языках процесс связности может доводиться до возможного предела (полисинтетические языки), так что

образует длинное слово-предложение, где «склеены» ряд объектов в нераздельное процессуальное условие, подобно сложному многокорневому слову во флективных языках. Таким образом, образуется звуковой конгломерат, «рисующий» некую картину, образ. В крайних языковых типах это предложение-образ в зависимости от контекста, можно понимать от любого задействованного в образе объекта: а) охотник, убивающий оленя; б) олень, убиваемый охотником; в) охота охотника на оленя; г) убийство оленя охотником. Смысл картины не меняется, а меняется лишь ракурс ее просматривания. Для порядка слов характерно то, что слово, отражающее действие, (сказуемое) в агглютинативных языках обычно ставится в конце. Характерны фразы людей, носителей этих языков, плохо знающих русский язык, но, например, пытающихся сказать об этом — «Моя твоя не понимай!». Это выражение построено по правилам агглютинативного языка.

Естественно, что в случае изолирующих и агглютинативных языков, падежи, служащие для установления связи между словами, не нужны. В первом случае в силу мелкой дробности понятий, стремящихся обозначить каждое отличие своим знаком, а во втором, в силу того, что эта связь закреплена в конструкции словопредложения. Флективный вариант является во многом промежуточным по свойствам, между первым и вторым типом языков. Поэтому внутри этого типа, мы также можем различать эти две тенденции. Одни языки тяготеют к большей связи между словами и имеют развитую систему окончаний, предлогов, падежей и однокоренных слов, другие к противоположному краю — к меньшей связи, к увеличению числа слов с оттенками качеств и обретению большего значения в порядке слов в предложении. Так, например, английский в своем развитии конвергентно стремится к изолирующему типу. Конвергентное развитие — это когда не родственные объекты, развиваясь, приходят к внешне сходным формам (например, форма тела акулы, ихтиозавра, дельфина).

При взгляде на эти типы и их свойства, вспоминается математическая теория графов, хорошо иллюстрирующая выявленные закономерности. Она гласит, что чем сложнее граф, тем проще операции с ним, и напротив, чем проще граф, тем сложнее система операций с ним. В данном случае аналогом графа выступают грамматические особенности слов, которые, в свою очередь, подчинены семантическим характеристикам. Таким образом, построение языка связано с двумя альтернативами, выбор которых предопределяет систему грамматики. На одном конце альтернативы множество несклоняемых слов, но простые правила построения, а на другом сложные правила конструирования, но сравнительно меньшая база слов. Вопрос «что лучше» бессмыслен, так как выигрыш оказывается только для конкретных условий употребления языка (то есть, при аргументах не грамматического характера). С позиции удобства или предпочтений этот выбор дело частное, так как все равно, что придется заучивать — большое ли число слов при простых грамматических правилах их употребления, или небольшой базис корней, но со сложными способами грамматических и синтаксических построений, с помощью разнообразных классов вспомогательных элементов и правил их употребления. И в том и другом случае некая измеримая сумма знаний, вносимых языком, и именуемая полной грамотностью, будет довольно одинакова по объему и сложности освоения.

Где же лежат границы этих объемов и о чем они говорят? Так словарь любого языка не превышает полумиллиона слов, а в основном ограничен двумя сотнями тысяч слов, хотя с помощью письменности и звуков можно составить гораздо большее число оболочек для понятий. Прежде всего, думается, что описательным способностям человека есть некий предел. Ясные пределы наложены психофизиологическими возможностями. Во-первых, пределами различительных способностей, во-вторых, особенностями памяти и внимания.

Следует отличать живой языковой словарь, от полного банка-словаря условных обозначений, включающего все — научные и технические термины, аббревиатуры и прочее. Для живого литературного языка, оказывается, вполне достаточно знания 10-20 тысяч слов любого языка, а для повседневного просторечного на порядок меньше.

  1. ОДИН ИЗ ВАРИАНТОВ ТИПОЛОГИИ ЯЗЫКОВ

Понятие языкового типа, конечно, не может быть одномерным. И выбор принципов для типологии языков дает различные системы. Для примера можно взять одну из таких аргументированных попыток. Основой для описываемой типологии послужила координата передачи субъектно-объектных отношений, как одних из самых универсальных и существенных категорий языка. Так как в конечном счете за особенностями языкового типа стоит определенная модель мира, которая отражает проблемы взаимоотношения языка и мышления. На базе образования двух грамматических классов — «субъекта» и «объекта» начинают оформляться остальные ступени структуры языка. Отсюда вытекает иерархичность выделяемых типов. На основе нескольких различных наборов структурных признаков-координат языка, отражающих субъектно-объектные отношения, коллективом исследователей, развивающих идеи И. И. Мещанинова, в книге «Принципы описания языков мира», предложена модель типологии языков, в которой выделены пять языковых типов: нейтральный, классный, активный, эргативный и номинативный.

Однако функционирование языка в обществе и даже изменение языковой структуры относятся многими языковедами к числу нелингвистических проблем. Среди причин изменения форм лежит коммуникативная пригодность языка во времени под влиянием внешних и внутренних факторов, где действуют как естественный отбор, так и социально ориентированный отбор.

После Октябрьской революции под влиянием марксисткой философии, академик Н. Я. Марр попытался построить свою типологию, в которой утверждал, что развитие структуры языка находится в зависимости от социально-экономической формации, и обозначил языковые типы как стадии развития по направлению к вершине, на которой он помещал флективный тип [166,167]. При известном участии Сталина, эту концепцию опровергли и отвергли. После идеологического разгрома, повлиявшего на развитие всей отечественной сравнительной лингвистики, попыток увязать развитие языков с неязыковыми причинами почти не было. Впрочем, лингвистическая типология не стояла на месте, развиваясь в направлении сопоставительного анализа разных составляющих языка и разных языков, методов индексирования, создания шкал оценок и взвешивания параметров языка.

  1. ЯЗЫК КАК ИНСТРУМЕНТУСТАНОВЛЕНИЯ СМЫСЛОВЫХ СВЯЗЕЙ

Многие психологи связывают поле зрительных образов с полем языковых единиц, ориентирующихся на слух. Данные психологии убеждают нас в том, что по организации языка можно судить о внутренней структуре и расчлененности образов. Пропускная способность зрительных каналов и каналов восприятия речи (с точки зрения формальной информационной способности) одинакова и составляет 50 бит. Это сходство вряд ли случайно, так как мышление в конечном счете невозможно без образного компонента, который должен быть, как на входе, так и на выходе. Очевидно: то, что трудно дается человеку в системе образов, то трудно воплотимо и в языке, так как язык — это инструмент установления смысловых связей между словами, скрывающими под собой образы явлений.

Итак, пути связей между словами, способы их соединений, с одной стороны, и некоторое смысловое представление, с другой, связаны вместе. Приведем примеры, по-разному иллюстрирующие эту мысль. В 70-х годах XX века были хорошо известны тесты Осгуда, касающиеся выяснения взаимных расстояний в пространстве определенного семантического поля различных понятий, в различных языках. В частности, было установлено, что понятие «горе» отстоит у американцев дальше от понятия «вина», чем у норвежцев. Если позволительны поверхностные обобщения на базе этого примера, то американцы менее совестливы, чем норвежцы. Впрочем, многим людям иных народов кажется, что этот вывод, относительно американцев, справедлив и в сравнении с их языком. С другой стороны, понятия «гнев» и «сочувствие» (заметьте, что не «горе» и «сочувствие») у американцев наоборот ближе. Это объективно показывает, что у них более высок элемент агрессивной солидарности, обычно именуемой патриотизмом. Эти практические исследования базируются на основе, созданной американским лингвистом Э.Сепиром [257], который пришел к выводу, что субъект строит свой «реальный» мир в значительной степени бессознательно, на базе языковых норм того языка, на котором говорит человек. Это очень важный вывод для того, кто озабочен проблемами общения и взаимопонимания между народами мира. Различные народы видят, слышат и оценивают явления сквозь «очки» своего родного языка, а языки предлагают разные возможности для выражения тех или иных явлений и, соответственно, их оценок. Уже беглое знакомство с языками Европы убеждает, что они не всегда имеют сходные средства для выражения пространственных и временных отношений, а также категорий качества, процесса, цели, причины и т. д. Даже существующие в различных языках возможности примерно одного качества не всегда одинаковы в плане простоты и эффективности в их употреблении. Например, большинство европейских языков имеет три формы прошедшего времени (имперфект, перфект и плюсквамперфект), но есть языки, в которых существует только одно прошедшее время, например, русский и венгерский. Поэтому в русском языке давнопрошедшее время приходится выражать более сложно, чем в английском — с помощью деепричастных оборотов или подчиненных предложений. Б. Уорф считал, что каждый язык по-своему ориентирует внимание на тех или других сторонах действительности, навязывая всем думающим на этом языке, свой способ членения мира [295, 297]. Список людей, понимавших это, включает не только современных исследователей, но и многих известных и безвестных создателей и реформаторов языков. Таковы, например, для русского языка Кирилл и Мефодий, Петр I, Тредиаковский, Ломоносов, Пушкин, а для санскрита или латыни безвестные жрецы. Санскрит был создан в среде жрецов в глубокой древности, на базе двух десятков пракритов и носит гордое название «языка богов» именно потому, что обладает отобранными и улучшенными свойствами для абстрактно-логического мышления. Человеческая мысль поработала и над «классическим» арабским. Даже в недавней истории насчитывается много случаев и попыток создания или реформации языков. Так, русский язык неоднократно реформировался на государственном уровне. В России и Америке много языков, прежде не имевших письменного выражения или имевших неразвитые структуры, а также много попыток создания искусственных универсальных языков типа эсперанто (изобретен в 1887 году польским врачом Л. Л. Заменгофом). Кроме международных искусственных языков, созданы разного рода искусственные языки, выполняющие подобную прагматическую роль в деятельности людей. К ним относятся флажковый и вымпельный морские языки, азбука Морзе в радио, химическая и физическая символика и т.п. Появление логико-математических языков предполагает высокую степень развития познания, потребность преодоления языковых барьеров, для решения задач в области прагматики. В целом, искусственные языки адаптированы к обстоятельствам общения и познания, как инструменты. Как видим, в искусственных языках особенно ярко проявляется то, что особенности их формы и структуры, подчинены необходимости выразить те свойства и обстоятельства, которые особенно нужны в тех областях, где они применяются.

Если подходить к языку как к инструменту, то в его устройстве нет ничего, кроме выбора единиц и правила их использования для конструкций. В целом можно заключить, что за семантической детерминированностью языка стоит некая модель мира, построенная его носителями и совершенствуемая в какую-либо сторону в зависимости от истории.

  1. ДОЛГИЙ ПУТЬ СТАНОВЛЕНИЯ

История большинства наиболее распространенных языков сложна и длительна. Нелегкими были процессы формирования латыни и греческого, классического арабского и современного английского. Так, английский язык в процессе «варки» испытал на себе влияние латыни, норманнского, немецкого, шотландского и других языков.

В силу сложностей в области абстрагирующих языковых средств и трудностей приспособления родной грамматики к требованиям современной культуры, при необходимости национального развития в современном мире, африканские страны до сих пор делятся на «франкоязычные» и «англоязычные». И лингвистическая эволюция их национальных языков проходит сложно и медленно. Многие Южно- и Центральноамериканские страны используют варианты испанского и португальского языка. Поэтому известно много попыток целенаправленного изменения национального языка для получения необходимых особенностей путем «скрещивания» его с элементами «языка-завоевателя» (испанским, французским, английским и др.).

Многие языки в своей истории целенаправленно меняли письменность, и от этого впоследствии происходили дальнейшие изменения в грамматике. Так, современная азбука русского языка отличается от таковой в прошлом и от греческого алфавита. Менялась азбука и греческого алфавита, и немецкого. В древности и в средние века, а в науке вплоть до середины XIX века, вся культура держалась на латыни. Это происходило потому, что собственные языки франков, кельтов, саксов и других народов старой Европы, еще не были достаточно зрелыми для воплощения с их помощью абстрактных, логических и поэтических конструкций, да и культурное общение носило элитарный характер. Религиозные и светские книги, лекции в образовательных учреждениях, опубликованные законы были на латинском языке.

Именно функциональная неподготовленность местных языков для выражения сложных и отвлеченных мыслей, а также частая неразвитость письменного эквивалента национального языка, была, вероятно, одной из главных причин употребления в древности и средневековье, в качестве официального и литературного языка не своего, а чужого. У романских, германских и западнославянских народов — латинского языка, у южных и восточных славян — греческого и старославянского, у иранцев и тюрков — классического арабского, в Прибалтике и Чехии — немецкого, у японцев, корейцев — классического китайского и т.д. [221]. Впрочем, с другой стороны «языки-завоеватели» чаще всего являлись языками агрессоров: завоевателей или миссионеров. При таком ракурсе, рассуждения об ущербности национального языка, подобны рассуждениям об ущербности экологии Австралии, насильственно, с помощью европейского человека, испытавшей на себе ввоз животных и растений со всего света. Рассуждения о неразвитости каких-либо национальных языков перед языком-завоевателем следует принимать с оговорками. И каждый вариант подобной экспансии рассматривать подробно. Распространенное употребление русским дворянством французского со второй половины XVIII столетия не было вызвано ни религиозными, ни даже образовательными причинами, а служило своеобразным барьером круга элитарности. Это хорошо засвидетельствовано Пушкиным в «Евгении Онегине», где молоденькая дочь провинциального помещика Татьяна пишет письмо Онегину: Она по-русски плохо знала, Журналов наших не читала И изъяснялся с трудом На языке своем родном, Итак, писала по-французски…

Но употребление русским дворянством французского языка для элитарного общения, не столько послужило обогащению русского языка, сколько усилению социальной разобщенности дворянства с народными массами, утере взаимопонимания с ними и развитию революционных процессов в среде разночинцев.

Б. А. Серебрянников отмечает, что тенденции к улучшению языковой техники в одном направлении, могут быть, одновременно, ухудшением ее в другом [259]. Так, обилие вариантов языковых выражений внутри одного языка для одного и того же явления понижает эффективность взаимопонимания, способствует спонтанному распределению вариантов по социальным слоям, что постепенно может явиться основой их изоляции друг от друга. Богатство языковых выражений, которое копит каждый язык в своем составе, рождает в конце концов диалекты, стили, коды, социолекты и технолекты, варианты, идеолекты и тому подобные ветви развития языка.

Общеизвестно, что в нашей стране, как и во многих других, говор одной области отличается от говора другой, говор города, от говора деревни, язык одной социальной группы от другой, язык представителей гуманитарной сферы от языка технических наук. Молодежь стремится говорить с употреблением терминологии, понятной в ее среде, а преступный мир использует свою «феню». Вспоминается анекдот. Пассажир в транспорте, раздраженный непрерывным матом двух парней, потребовал прекратить матерщину. На что один из болванов ответил, что они не ругаются матом, а разговаривают на нем.

  1. ЕСТЬ ЛИ НАИЛУЧШИЙ ЯЗЫК?

Однако, если рассматривать язык с позиции наилучших возможностей к отражению всех характеристик, то следует согласиться, что наилучшего языка не существует, и даже самый отсталый язык имеет ряд особенностей, пользуясь которыми можно выразить какие-либо отношения и явления тоньше, чем в любом из, считающихся развитыми, европейских языков. Между языками налицо своеобразная взаимная дополняемость, также, как и между различными культурными традициями и особенностями экологических ниш в царстве природы. Но если некоторые выражения культурных традиций в значительной степени могут быть представлены наглядно, то с языками это сложнее. Для того, чтобы наглядно представить себе образ языка, требуется большая и трудная работа по формализации его особенностей. В популярных и специальных книгах по лингвистике, авторы часто начинают свое введение с эффектного описания разнообразия языков и трудностей их типологии. Так, прочитав бездну интереснейших фактов и сравнений, читатель получает впечатление невообразимой сложности в попытках найти что-то общее. Но дальнейшее описание радует надеждами, что работа по типологии языков продвигается. Думаю, что в этой связи следует привести некоторые из подобных фактов. Сколько звуков в разных языках? В русском — 50, в английском — 44, а в гавайском — 16. И соотношение гласных и согласных весьма различно. Так, в кхмерском гласных звуков 5, а в кегуа — 4. Согласных на Таити — 8, в убыхском —78 [221]. Для каждого языка есть немыслимые в нем сочетания звуков, и наоборот очень распространенные. Так, в русском нет ни одного слова с началом на ГБВ, а в африканских языках это случается часто. В английском нет слов, начинающихся с четырех согласных, а в русском много (например, слово «встреча»). В русском почти нет слов, где бы несколько иное произношение резко поменяло бы смысл слова, а в ки-шйском, бирманском или южноафриканском языке Ю — это обычное дело. В таких языках оказывается важным голосовой тон, и высоко, средне или низко произнесенное сочетание букв дает различный смысл. Так, по-китайски «ма» может значить, как и во многих языках, «мать», но произнесенное с разным тоном может означать «конопля», «лошадь» или «ругаться». В южноафриканском языке Ю, слово «ду», произнесенное высоко, значит «говорить», а с понижением голоса — «грустить», а произнесенное со средней высотой — «спать». Европейцу, настроенному на значение интонации иначе, очень трудно понять даже самый общий смысл сказанного по-китайски — это вопрос или утверждение? Ведь говорящий китаец, менявший интонацию своих коротких слов много раз вверх и вниз, может остановиться на высоком тоне, но это может вовсе не означать вопроса.

Во многих языках словообразование происходит от повторения одного и того же звукосочетания (обычно слога) несколько раз. Во многих флективных языках морфемы полисемантичны (многозначны), а в агглютинативных они преимущественно имеют одно значение.

Интересный факт, но в большинстве языков размер предмета никак не увязан с размером слова. Так, слово «миля» меньше слова «миллиметр», а «кит» больше «инфузории». С другой стороны, «кит» и «кот» Ив сопоставимы по размерам. Средства, изыскиваемые в различных языках для указания размера разнообразны, но обычно не связаны с объемами слова и объекта.

Уменьшительность в языке суахили образует грамматическую катетегорию (особый класс уменьшительных существительных), в русском это I монообразовательная категория (с помощью суффиксов —ик, -чик, -енок и т.п.), а в английском лексическую категорию (т.е. свободные сочетания существительных с прилагательными указывающими на размер. Например, little boy).

Функцией потенциального выразителя смысла в изолирующих языках (китайский, вьетнамский) является тонированный слог, который может функционировать в качестве слова или части слова. Составленные вместе, они могут образовать слова-понятия. Так, по-китайски «жень» — человек, «женьминь» — народ, где «минь» не самостоятельное слово, а символ множественности. «Хей» — черный, а «цзы» суффикс предметности существительных. Отсюда «хейцзы» — пятно, «панцзы» — толстяк («пан» — толстый). Поэтому в изолирующих языках такое понятие как единица речи, именуемая в индоевропейских языках «словом», не имеет прямых аналогов. То, что в китайском мы называем словами, на самом деле есть сложная конфигурация из морфем, наделенных категориями смысла, и, кроме того, несущих различные служебные функции. В принципе организация звукового языка китайцев напоминает структуру их графического эквивалента. Иероглиф тоже сложен по составу и включает в себя ряд графем, наделенных элементами смысла. Обычно такой сложный иероглиф можно разделить на 4 части и более [88].

Относительная простота и логичность многих современных языков говорит не об их примитивности, а о длинном, сложном пути эволюции. У большинства современных языков мы видим в прошлом более сложные структуры и правила пользования, чем в современности. С полным основанием можно говорить, что прошлое языков сложнее и прихотливее, чем мы ожидаем. Их упрощение в грамматике и синтаксисе есть универсализация и результат отсекания всего частного. Примитивные языки примитивны не столько простотой конструкции, сколько прагматичностью задач, бедностью словаря и способов выражения обобщенной и абстрактной мысли.

Интересны возможности разных языков в отражении отношения ко времени, числу и полу. В тибетском и китайском нет множественного числа. Для его выражения обычно приставляется добавочное слово (по типу «я видел человека много»). Многие языки (в том числе многие европейские в прошлом) были классными. То есть предметы окружающего мира группировались по какому-либо признаку в классы, с грамматическими особенностями, присущими этому классу (обычно с характерными окончаниями слов). Так, в праславянском было шесть классов. Очень многие языки американских индейцев и восточно-азиатских народов классифицируют предметы по форме. Поэтому на этих языках нельзя сказать «апельсины» или «бревна», форма которых подразумевается их названием, как, например, в современном русском. В этих языках приходится дополнительно указывать форму названных предметов (типа: круглые апельсины, цилиндрические бревна).

Во многих современных языках сохраняются следы их истории. По принципам словообразования английский язык иногда больше похож на язык индейцев племени навахо, чем на русский, и вообще на славянские языки. Например, английское слово whodunit, означающее детективный жанр, образовано от вопроса «tvno has done it?» (т. e «кто это сделал?»). У англичан много коротких и длинных слов, образованных склеиванием разных слов и их частей. Когда иностранцы, и в, частности, русские, принимаются изучать английский язык, то они часто жалуются на эту мешанину исключений, которые путают умозрительную схему языка. Приходится в большей степени напрягать физические возможности памяти, чем искать систему этих построений (которой нет). Таково следствие многочисленных напластований языковых форм в английском.

Различно (в соответствии с грамматикой) и число слов в языке. У Даля содержится 200 ООО слов, а в издании английского словаря Вебстера—45 ООО слов. Однако это не значит, что мы все эти слова знаем, и тем более используем. Так, как уже говорилось, знание 10 ООО слов любого языка уже означает его отличное знание. Даже активное использование 3500 слов разговорного языка достаточно, чтобы не иметь проблем в его понимании. В английском имеется 850 слов, которые называются «бэйсик ин-глиш», и знание их дает базис для общения. Разумеется, базисный состав оказывается весьма различным по числу, в зависимости от грамматики языка, его типа, достигая значительной величины в изолирующих языках.

Согласно исследованиям по психологии восприятия, если даже мыслить словами «формульно» без образов, только по одним правилам языка и логики, то конечный результат необходимо все-таки воплотить в образ. Без этого решающего акта язык остается в роли некоего механического арифмометра. Все языки по мере прогресса меняются, и в основном в сторону формализации и логизации. При этом на первом плане оказываются грамматические конструкции, позволяющие описывать общие объективные свойства и отношения, и особенно выделяются единицы с абстрактными значениями. На данный момент считается, что процессы логизации сигнала получили свое принципиальное завершение в санскрите и древнегреческом, затем, не без влияния последних, и в латыни.

Естественно, что степень логизации, как только одного свойства языка, как и приспособленность и возможность выразить сильно отвлеченные идеи и отношения, далеко не одинакова в разных языках. Но и среди тех, что приблизительно одинаковы по этим возможностям, не все способны гибко принимать и выражать новые оттенки, и иметь возможности гибкой перестройки. Таков, например, китайский, который, с одной стороны, обладает глубокой абстрактной и логичной понятийной схемой, но, тем не менее, очень консервативен и негибок. Разумеется, что когда мы говорим о его консервативности и негибкости, то говорим, прежде всего, об ограниченных возможностях модернизации его жесткой симеотической системы.

Справедливо мнение Б. Уорфа [296,297], что каждый язык по-своему ориентирует внимание на тех или иных сторонах действительности и тем навязывает свой способ членения цельного мира всем думающим на этом языке. Например, в структуре русского предложения (и это, более-менее, справедливо для большинства индоевропейских языков) заложено сопоставление деятеля и действия. Это достигается отчетливым вычленением подлежащего и сказуемого, которые противопоставлены друг другу. Соответственно этому все описываемое в этих языках распадается на две формы — вещи и процессы. В абстрактной сфере им противопоставлены: пространство (мир вещей) и время (мир процессов). По мнению Уорфа, отношение субъекта и предиката, а затем и законы противоречия и двузначности, диалектика и логика и вся европейская культура гораздо легче вырастают и совершенствуются именно из этого фундаментального установления.

Однако является ли противопоставление «объекта» и «процесса» универсальным, то есть присущим всем языкам? Оказывается, что нет. Эта логическая категория, которая существует только в сознании говорящего, да и то выражена не во всех языках. Например, в языках американских индейцев это противоречие и противопоставление не выражено, сливаясь в самом предмете, поэтому у них нет глаголов. Ведь объект обозначения обычно, подобно слову «ураган», подразумевает содержать действие или обладать функциями для него. Например, если в слово обозначаемого предмета включено назначение «ездить», то и говорить о том, что нечто абстрактное «едет» бессмысленно. Отсюда понятно, что обозначать абстрактный процесс, заключенный потенциально в свойствах предмета, становится излишне, в этом нет необходимости. Но именно поэтому, в языке индейцев и существительных в нашем понимании тоже нет. Если назначение телеги ездить, то, сказав по-индейски, получится что-то вроде: «Моя потепежил в Москву». По-русски можно небрежно и просто сказать «он едет» или «он дает», а на индейских языках так сказать невозможно. В языке индейцев навахо сказать «он дает» можно двадцатью различными способами. Все будет зависеть от того, что он дает. Когда индейцы навахо впервые узнали о слоне, они назвали его так: «зверь-который-хватает-носом-как-лассо».

На основании исследований Э. Бенвенист писал [30]: «Противопоставление «процесса» и «объекта» не может иметь в лингвистике ни универсальной силы, ни единого критерия, ни даже ясного смысла.» Дело в том, что такие понятия, как процесс или объект, не воспроизводят объективных свойств действительности, но уже являются результатом языкового выражения действительности, а это выражение не может не быть своеобразным в каждом языке [31]. Это не свойства, внутренне присущие природе, которые языку остается лишь регистрировать, это категории, возникшие в некоторых языках и спроецированные на природу. Определение, которое стремится к «естественному» обоснованию того способа, при помощи которого, тот или иной конкретный язык организует свои понятия, обречено вращаться в порочном кругу. Это равносильно попытке утверждения естественности всех своих воззрений и неестественности иных. Впрочем, достаточно приложить такое определение к языкам другого типа, чтобы увидеть, что отношение между объектом и процессом может оказаться обратным или даже вообще исчезнуть, а грамматические отношения останутся теми же. Так, в языке хупа (штат Орегон) активные и пассивные глагольные формы 3-го лица употребляются как имена: папуа (он спускается) — название дождя. Кроме того, любой предмет, названный в одном языке как «объект», в другом может быть классифицирован и назван как процесс и наоборот. В индоевропейских языках «дом» —это объект, а в языке тюбатудабал (уто-ацтекской группы) этот объект не может быть отделим от процесса постройки и потому hai’l — дом сейчас, hani’pi’l— дом в прошлом (то есть то, что было домом, перестало им быть). Следует помнить, что «процесс» не имеет самостоятельной формы, что он является только признаком какого-либо рассматриваемого объекта. При этом хочется сказать, что признаком его бытования, активности, изменчивости, однако употребление названий процесса отдаляет точное понимание. Некоторым объектам эти признаки присущи сильно и активно (одушевленные объекты, природные явления), другим — пассивно (с теми с которыми оперируют первые), а третьи, немногочисленные, не слишком привязаны к процессам. Так, например, некоторая статическая суперпозиция предметов (например, природный ландшафт), имея пространственное расположение, тем не менее, не подразумевает никакого развития ни в прошлом, ни в настоящем. Более того, в такой ситуации очень трудно уяснить объективную связь предметов этой картины между собой. Статическая суперпозиция не вызывает сильного интереса у европейца, в особенности, если она лишена намеков на взаимодействие и развитие. Таковы особенности построения европейских языков, основанных на векторном противопоставлении объектов. Но ситуация меняется при восприятии такой картины китайцем или японцем, у которых сложный иероглиф представляет собой аналогичную суперпозицию статических знаков. Таким образом, природный ландшафт может быть осознаваем как сложный иероглиф, наполненный ускользающим глубоким статическим (понятийным) смыслом. Поэтому японец может «помочь» природе и селекцией объектов, и характером пространства, организовать более осмысленную для человека композицию. Балансируя на грани между произволом и естественностью, создать «сад камней», в котором можно упражняться в попытках осознать смыслы, «написанные» в окружающей природе. Отчасти это похоже на игру в шахматы, где складывающаяся суперпозиция фигур наполнена смыслом. Но сходство частичное, потому что поиски решения такого кроссворда находятся в понятийной сфере, а в шахматах для непосредственного развития действий — на рассматриваемой площадке. Упрощенно говоря, от наблюдателя требуется не развитие ситуации, а ее определение, проникновение в ее смысл. Поэтому изображаемый пейзаж, в европейском и китайском понимании, имеет существенно отличные оттенки. Эти отличия предопределяют различные способы построения пейзажа в искусстве Европы и Китая. Однако крайне интересная тема связи языка и изобразительного искусства не входит в наше рассмотрение, так как требует особого разговора.

Отделить внешний объект от процесса, постоянно с ним связанного, очень не просто, более соблазнительно закрепить в номинации эту связь. Но гораздо легче именовать процесс на субъективном уровне. «Я», в такой ситуации, выступает как нечто постоянное, фоновое, и процессы, осуществляемые «я», могут быть выделены отдельно. Например, в просторечии, в кругу друзей или близких, мы можем сказать не «я пойду завтра», а просто «пойду завтра», где «я» подразумевается. В прошлом, в первоначальном виде обозначение выделяемых процессов носило соотнесение с говорящим, где говорящий или действующий постоянно подразумевался. Следы такого подхода мы еще находим в древнерусском языке. В летописях обычно такие глагольные формы, без местоимений и имен при них, появляются, когда действует личность независимая, значительная и общеизвестная (обычно князь). Дела государственные, общественные и действия князя здесь сливаются и, в сущности, не требуют разделения. Употребление же имен и местоимений при таком понимании указывает на частный, особый характер описываемых событий.

Столь продуктивное противопоставление «имени» и «глагола», какое мы имеем в современных европейских языках, не является ни обязательным, ни универсальным для языка людей. Оно возникло и совершенствовалось исторически, причем и в этом общем походе наметились варианты. Это, прежде всего, оценка «процессов» относительно времени.

Время — явление неосязаемое и не имеющее никаких свойств, кроме очевидной последовательности событий. Многие процессы в нашем мире отчетливо циклические (день-ночь, смена времен года, повторяющиеся стадии развития и пр.), что еще в древности позволило высказать предположение о равномерности течения времени. Время накладывает усматриваемый отпечаток на состояние предметов, чаще всего необратимый. Отсюда, время процесса можно характеризовать формами глагола двояко: выразить состояние процесса или предмета относительно настоящего момента, или разметить порядок последовательности событий относительно настоящего момента. Но оценка состояния процесса тяготеет к общему неопределенному прошедшему (как любое подведение оценочной черты), вне зависимости от завершенности или незавершенности процесса [310]. В такой системе и время оказывается также категорией трех состояний — прошедшее, настоящее и будущее. С другой стороны, разметка последовательности событий глагольными формами, хотя и фиксирует происходящее в последовательности, но, в целом, фиксация последовательности процессов размывает четкость временных границ состояния и осложняет выражение свободы будущего, увязывая его в последовательности с настоящим, обусловленности настоящим. В этой системе время выражается очередностью процессов на оси прошлое-будущее. Причем трехступенчатое понимание категории времени может быть смазано множественностью временных глагольных форм в каждой из категорий, размывающих четкое обособление категории событий.

В этом контексте понятно, что речь идет о путях расхождения романской и славянской групп европейских языков. Впрочем, развитие противопоставления видов действий по степени их завершенности во многих славянских языках не обязательно приводит к разрушению старой системы оценки событий по временной оси очередности. Так в болгарском языке, при развитии видов сохранилась и система времен.

Однако об отражении времени и о причинах расхождения грамматик русского и европейских языков мы в дальнейшем поговорим особо.

  1. ОБРАЗНЫЙ КОМПОНЕНТ В ПИСЬМЕННОМ СЛОВЕ

Другой интересной особенностью обладает иероглифическое письмо. Древнеегипетские иероглифы в какой-то степени похожи по образности на комиксы. Надпись на таком языке, как это легко видеть, — не только информация, но и некое произведение изобразительного искусства, которым можно украсить стены, что собственно, и делалось.

Китайцы издревле также использовали каллиграфические надписи наравне с пейзажами и рисунками для украшения жилищ, стен. Знак, написанный от руки, может напоминать другие знаки, чем как бы намекать на иные скрытые значения. Современная реклама и плакат показывают, что подобное отношение к надписи не чуждо и европейским языкам. В этом видится общая черта всех знаков как образов.

Образные, нестандартные по форме, цвету, шрифту надписи полные ассоциаций — частое украшение одежды, предметов техники, упаковок для пищи и других предметов обихода современного человека. Как показывают исследования психофизиологов, восприятие китайцами иероглифов, как и любой письменности европейцами, задействует совсем другие области мозга. В частности, зрительные образы формируются в затылочной части мозга, а звуковые — в височной области головы. На этом зиждется мир современной рекламы, которая пытается вызвать образные ассоциации и закрепить их связь с торговой маркой. То есть используют дополнительный, несловесный канал для проникновения в сознание человека.

Из глубокой древности до нас дошли наскальные знаки — петроглифы. Это — прообраз письменности. Еще раньше человек выразил себя в рисунках, изображениях сцен охоты. Многие ученые склонны рассматривать их как произведения культового характера, подобно иконам исторического периода. Но это не совсем так. Дело в том, что всем иероглифическим языкам присуща «сверхобразность», так как иероглиф произошел от символического рисунка. Например, у древних египтян «щедрость» обозначалась как «протягивание руки», «ум» — «острота лица», «энергичный» — «выходящий из сердца». Если посмотреть с этой точки зрения на рисунки древних людей, то этим изображениям тоже присуща «сверхобразность». Она выражается в явном упрощении «неважных», сточки зрения древнего человека, и преувеличении «важных» деталей. Если внимательно рассматривать великолепные рисунки из испанской пещеры Альтамира, то можно увидеть, что хотя схвачены типичные признаки и типичные позы животных, но это не натуралистические зарисовки. При принципиальной возможности сделать цветные рисунки, человек воспользовался лишь ритуальными средствами — сажей и охрой. Изображенные рядом с животными люди отличаются крайней схематичностью, почти условностью. Эти «картины», конечно, своеобразные рисованные записи человека, которому тесно в примитивных звуковых нормах того времени, не способных передать полноту обстоятельств и действий, и, конечно, отдать дань уважения богам, природе вознесением им гимна. Ведь, если судить о языке древности по языкам наиболее отсталых племен современности (аборигены Австралии), то в их грамматике в основном оказывается развитой сфера своеобразных существительных, причем без вариаций в приставках и падежах, отсутствуют или бедны элементы обстоятельств, аналогичные прилагательным, наречиям, сказуемым, деепричастиям. Неразвитыми оказываются и выражения пространства и времени. Все дополнительные детали, конкретные особенности и эмоции предоставляются слушателям имитацией действия, жестом, гримасой. Таким образом, например, пантомима, танец после удачной охоты выражают не только одни эмоции, но и «прокручивают» все события охоты, в среде хорошо понимающих эти обстоятельства охотников-соплеменников. Жест и мимика и в современности приходят на помощь там, где наши знания языка бедны или неточны [338].

Насыщенность какого-либо разговорного языка жестами объясняется тем, что если, например, французский язык достаточно давно стандартизирован и монолитен для французов, особенно в литературно-письменной форме, то описание итальянского языка с формальной стороны — фикция, так как он очень богат диалектами. Разница в диалектах итальянского языка иногда настолько велика, что, в сознании говорящих, они являются разновидностями языка. В таких условиях без подтверждающего жеста говорящий рискует быть недостаточно понятым. Но если диалекты практически уже являются собственными языками даже на уровне литературной речи, как в Испании, то государственным языком вновь является общий стандартный язык. Так, Испания является конгломератом из двух десятков некогда самостоятельных государств со своими языками [201].

При этом рассматривать в качестве примеров отсталые племена следует с большой осторожностью, в силу того, что племена ныне отсталые, иногда являются упрощенными осколками древних более высокоразвитых цивилизаций. По некоторым данным племена аборигенов Австралии населяют ее около 100 000 лет. За этот период обстоятельства их жизни изменились. Так, захоронения людей с антропологическими признаками дравидского, австралоидного характера находя! в Юго-Восточной Азии, Китае и Индии, в древних слоях с развитой куш, турой. Большинство племен Африки и Азии можно считать одичавшими потомками народов, некогда уже переживших моменты с более высокой культурой.

Интересно, что элементы сравнительной бедности звукового языки сохранили все иероглифические языки. Например, в китайском на сочетание отдельных звуковых элементов-фонем наложены очень строгие ограничения, и число теоретических звуковых оболочек не превышает 10 000, в то время как образованный китаец должен знать, но менее 100 000 иероглифов. В результате, в китайском языке приходится прибегать к употреблению одних и тех же звуков, но для различимым смысла произносить их надо с разной высотой тона. В индоевропейских же языках, в частности в русском, число звуковых оболочек для понятий достигает 2 млн., что приблизительно в 100 раз больше словарного состава обычного языка. С другой стороны, типичный знакомим состав (алфавит) индоевропейских языков насчитывает всего около 30 элементов.

  1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПИСЬМЕННОСТИ

Археологические исследования наводят на мысль, что письменность возникла от служебных записок экономического и юридического характера. Ее возникновение демонстрирует независимость от культов, эпосов и сказаний, всегда устных. Большинство сказаний оказалось записано тогда, когда письменный язык уже сформировался. Древнее всех записей оказались записи властных распоряжений, хозяйственные записки и долговые обязательства. Причиной тому, по всей видимости, являлась неготовность письменного языка полноценно передать литературный язык, с одной стороны. С другой, все «литературные произведения» тех эпох сопровождались ритмикой и музыкой, жестами и иными сопутствующими «театральными» деталями. Вначале предстояло разделить это «шоу» на литературу, танец, пение и прочие составляющие, прежде чем записать текст, как самостоятельный элемент образовавшегося литературного искусства. В противовес этому, административные и торговые отношения были злободневны и требовали точной фиксации и объективного свидетельства [183]. Важно, что запись как очевидное свидетельство можно предъявить всякому грамотному человеку или представителю власти. К тому же, культовые и деловые отношения резко различались не только по форме, но и по истории. И если культовые отношения, к моменту возникновения письменности, давно выработали свой традиционный язык, то усложнение экономических и юридических отношений сравнительно недавно потребовало развития прагматической знаковой «объективизации». Немаловажным препятствием к широкому развитию литературной письменности служит и выбор материалов для ее фиксации, и условия ее сохранности, а также способ нанесения знаков. Простые значки можно сделать острым орудием на многих материалах, а сложный рисунок иероглифов требует определенного материала. Одно дело — краткая деловая запись, а другое — некоторое повествование, рассчитанное на длительное хранение и употребление. Для первого подойдет многое — куски дерева, глины, коры, кожи, камня, металла. Выбор материалов для второго ужесточается требованием удобства пользования. Рулоны и листки из кожи и растительных материалов, использовавшиеся для деловой записи, оказались наиболее удобными и легко добываемыми. Но не у всех цивилизаций выбор пал на них, да и появились свитки и книги не сразу. Для того, чтобы понять влиятельность материаловедения в проблеме нанесения знаков на многие факторы распространения грамотности и ее дальнейшего влияния, надо обратить внимание на возможность использования их для начала книгопечатания. Затем следует вспомнить, что большинство материалов с древними текстами (камни, дерево, металл) не годятся для использования их в качестве носителей печатного текста. Тут препятствием оказались те же ценные свойства, на основании которых был сделан первоначальный выбор: от долговечности, влаго- и огнестойкости, прочности пришлось отказаться.

Теперь мы судим о значимых изменениях в языке в большой степени не по устным говорам, а по тому, насколько новые формы языка нашли отражение в письменных документах. К тому же, исторически сложилось, что именно общность письменного языка, а не его звуковых диалектов, становится фактором отождествления национальной, а не племенной принадлежности.

  1. ЯЗЫК ДЛЯ ГЛАЗА

В китайском языке слова не имеют внешних морфологических признаков, по которым их можно было бы разделить по частям речи, и на первый план здесь выходят другие особенности. Это, прежде всего, различная способность слов выступать в роли определенного члена предложения, и различная совместимость их со словами других разрядов или формальными элементами предложения.

В системе китайского языка порядок слов имеет решающее значение. Если китаец говорит: «во бу па та», то это значит «я не боюсь его», если «та бу па во», то это значит «он не боится меня». Слова не изменились, а смысл передается порядком их следования. Китайский язык оперирует неизменными словами, которые обозначены статичным знаком — иероглифом [88]. В индоевропейских языках неизменными выступают лишь буквы, обозначающие звуки. Это рождает многообразно обсуждаемую проблему формализации китайского языка. Некоторые исследователи считают возможным принимать китайские слова за морфемы, наделенные смыслом, а собственно китайский язык считать «несловесным» по природе [177]. С другой стороны, А. А. Драгунов отмечает, что для китайских ученых части речи — это не столько грамматические, сколько смысловые категории [83]. В попытках найти типологические структуры формального описания, отношения субъекта и объекта в языковых формах являются главной проблемой в языкознании. По некоторым современным воззрениям, на более высокую ступень прогресса во флективных языках указывает развитие имен прилагательных и их падежей, то есть, в этих языках более развита иерархическая структура. Впрочем, многие исследователи почему-то забывают, что в случае с иероглифическими языками мы имеем, в сущности, двойное кодирование. Разумеется, анализируя их с формальной точки зрения. Первый слой — обозначение понятий и предметов знаками для глаза, а второй слой кодировки — обозначение изображенных знаков звуками — для уха! В то время как в индоевропейских языках мы напрямую обозначаем знаками свои звуки и лишь после этого из них формируем обозначение понятий, при этом знаковый ярлык постоянно остается звуковым. Существенность разницы в том, что в первом случае (иероглифический язык) формируется некий знаковый слепок воспринимаемой действительности, создается понятийное неверба-лизованное пространство зрительных образов-знаков, в сущности, существующее и без озвучивания. А во втором (флективные языки), мы отвлекаемся от разнообразия ощущений, идущих извне, и кодируем внутреннее пространство — спектр издаваемых нами звуков, на базе которых и маркируем свое пространство мысли. Естественность возникновения и становления первого пути может быть продемонстрирована и опытным путем. Ведь до сих пор, увидев что-либо странное, не укладывающееся в известные словесные клише, мы при попытках передачи увиденного прибегаем к рисованию. Необходимость для общения наличия звукового эквивалента зримого знака тоже очевидна. В этом сущность речи. Однако переход от записи образа иероглифом к знакам записи, обозначающим его звучание малоисследован. Впрочем, обобщенный путь перехода от иероглифа к азбуке понятен. До сих пор кроме словарей и учебников, издаются разговорники, которые не ставят задачи изучения языка. В них даны наиболее употребительные и необходимые в данной стране слова и фразы. И записаны они как поток издаваемых звуков с определенным значением. Туристы и торговцы широко пользуются именно таким практичным пособием. Основное преимущество фиксации звуков письменными знаками — универсальность. Ведь таким образом можно записать любой язык (просто как звуковой поток). Очевидно и то, что такой упрощенный способ записи нужен был прежде всего иноплеменникам или аборигенам для общения с ними. Торговля, война и территориальные завоевания в контактах с разноязычными народами — вот кузница звукового языка. Необязательность перехода от иероглифического к звуковому письму в истории цивилизаций, видимо, связана, как с длительной изоляцией, так и со степенью развития культуры у соседних народов и совершенством иероглифического языка. Так, об особом положении Китая в культуре Древнего Востока написано немало.

Исторически сложилось, что в современном китайском языке зримый знак уже не имеет и не может иметь закрепленного за ним уникального звучания. В противном случае, при однозначности такого соотнесения, не было бы особых проблем с переходом на язык звуковых образов. Как уже упоминалось, число возможных звуковых оболочек в индоевропейских флективных языках гораздо больше реального числа слов. В европейских языках можно построить ничего не означающее слово, и даже предложение из таких слов, по правилам данного языка. Эти слова-пустышки называют квазисловами. Например, слова, построенные по правилам русского языка — «куздра», «лостур». Такая возможность совершенно непонятна китайцу, в языке которого кодируется смысл, а не звуковая форма. Ему гораздо понятнее, когда в произнесенном слове скрыт неочевидный смысл, зашифрована некая многозначительная тайна, в которую надо еще проникнуть для понимания. Это происходит потому, что звуковых оболочек в китайском меньше, чем письменных иероглифов, и все они заняты. Ввиду ограниченного числа возможных звуковых слов, китайцы оказались вынужденными связывать с каждым слогом большое число значений. Различия таких слов в устной речи необходимо показывать тональностью и разной длительностью произнесения, но чаще смыслу помогает контекст. В обстановке личной беседы помогают жесты, мимика и предмет разговора. Таким образом, в письменности китайцев двум одинаковым звучаниям нередко соответствуют совершенно различные иероглифы.

Китайцы объединены в культурном отношении не общностью звукового языка (как европейцы), а общностью письменности. В этом проявляются все особенности истории Китая, его культуры и философии [275]. Язык Китая — это «язык глаза», в отличие от «языков уха» Европы. Так китайцы разных провинций могут почти не понимать друг друга на слух, но легко читают одни и те же иероглифы. «Коллекция» иероглифов, обозначающих все сферы понятий культуры и науки, была составлена в глубокой древности. Поэтому «грамотность» и «образование» по-китайски — синонимы. Отсюда знание древних текстов оказывается не объектом исторической лингвистики, а азбукой культуры. Написанное две тысячи лет назад для китайца может быть столь же понятно, как и написанное вчера, так как язык иероглифов не столь изменчив как их звуковое прочтение. Связь с прошлым в Китае много теснее, чем в европейских странах.

В одном из произведений известного китайского писателя Пу Сун-лина (XVIII в) есть фраза, сказанная героиней романа: «Один хочешь — да, это веселее, чем, если другие хотят. Спроси об удовольствии: кто его хочет? Отвечу: не я!» [227]. Для того, чтобы понять эту загадочную фразу необходимо быть грамотным китайцем, то есть быть знакомым с каноническими текстами [40]. Эта фраза — своеобразный лукавый вызов, одновременно проверяющий образованность, так как надо иметь в виду следующее: при абсолютной неизменяемости китайских слов-иероглифов ни по частям речи, ни по родам, ни по падежам, ни по числам, остановка речи не на «своем» месте сбивает порядок слов, и часто создает иной смысл. Девушка Фань Юнь сделала намеренное ударение, не там, где следует, и вставила несколько не имеющихся в цитируемом каноническом тексте слов. Вдобавок, она произнесла иероглиф «юэ» (музыка) на другом наречии Китая звучащий как «яо», а на используемом наречии это звукосочетание имеет значение «хотеть». Знак «юэ» был очень емким, потому что между понятиями «музыка» и «танец» нет такой отчетливой границы, как в русском языке. В китайских источниках о танце говорится в разделах, посвященных музыке. В целом получилась совсем другая фраза. Но грамотный юноша должен был вспомнить канонический текст, на который сделан намек, восстановить цитируемую фразу и понять, что ему сказано [129].

Китайские филологи еще в древности были первыми, кто попытался решить проблему создания фонетических словарей своего языка. То есть, построить таблицы иероглифов по степени близости звучания. Основой этой техники были фаньце и рифмы. Фаньце — способ обозначения вокализации иероглифа через два других, вокализация которых известна. Рифмующимися считались слоги с очень сходной вокализацией. Все слоги были упорядочены классификацией, а сходные перенумерованы. Обычно число словарных рифм редко превышало сотню [274]. Читатель уже понял, что китайская рифма, используемая в стихах, намекает на гораздо большее число смыслов, чем европейская, и что поиск нужной рифмы проще, чем сопряжение его с нужным смыслом. Часть этой «игры слов» и обозначена в рассказе Пу Сунлина.

Именно эта особенность иероглифического письма, когда один иероглиф едва отличается от других малозаметными особенностями (где-то есть точка, а где-то ее нет), дает возможность китайцам развить на этой основе множество художественных параллелей, намеков, остроумных замечаний и т.п. Может быть дан намек на цитируемый текст двумя-тремя типичными словами, или указанием на отличие упоминаемого иероглифа от скрытого. Так, например, иероглиф «юй» (яшма) отличается от иероглифа «ван» (князь) тем, что у него с правого бока есть точка. Подобные особенности рождают своеобразный вид творчества в Китае — так называемые недоговорки, где, известные со школьной скамьи, фразы заучиваемых канонических текстов или высказываний приобретают новый неожиданный смысл от манипуляций с ними (остановки не в положенном месте, изменения при чтении некоторых слов и т.д.). Воспользовавшись этими особенностями, можно было в интеллектуальных кругах выражать куртуазные похвалы и наносить тонкие оскорбления.

Следует также отметить, что в китайском языке прилагательные и глаголы обладают рядом общих морфологических черт, поэтому объединяются в одну типологическую группу предикативов. То есть в предложении эти части речи имеют способность функционировать в качестве сказуемого, отражать отношение к действительности. В то время, как в европейских языках и в русском прилагательные отражают качества существительных [83]. Благодаря этой особенности прилагательных англичанин более способен понять китайца, чем русский.

В китайском языке есть, так называемые, счетные слова, которые занимают положение между числительными и существительными. Так, сань бэнь шу— означает в переводе «три книги», где существительное бэнь означает корень (дословно — три корень книга). Своим употреблением бэнь уточняет, что считают не что-нибудь, а целые книги.

Все сказанное хорошо иллюстрирует необходимость более тщательного внимания китайцев (в сравнении с европейцами) в отношении установления формального порядка. Но, так как, размышляя, мы оперируем не предметами мира, а их знаками в языке, то свойства этих знаков мы склонны переносить на свойства предметов мира. Иероглифы выступают в роли эквивалентов окружающего человека мира и этой однозначной зависимостью сами подобны внешнему миру. При всех оговорках, звуковое письмо абстрактно и волюнтаристично, так как осуществляется через описание внутреннего мира — спектра звуков, издаваемых человеком. Через это китаец видит себя более зависимым от внешнего мира, где ощущение стабильности конструкции внешнего мира входит необходимой частью в его сознание, а европеец погружен в рефлексию проблем личности, так как более ощущает зависимость своего отношения с миром от своей собственной оценки мира.

Поэтому проблема точной понятийной маркировки в китайской философии оказывается проблемой двусторонней. С одной стороны, это проблема «установления имен», а с другой, проблема «правильного мироустройства». В Китае одни и те же знаки имеют сакральную (священную) и профаническую семантическую структуру. С одной стороны, они представляют мир реальных вещей, а с другой мир знаков понятий (имен). Однако для иероглифов, как символов предметов, характерна четкость и определенность значения символа, в отличие от европейского искусства, где каждый знак имеет множество денататов (обозначенных смыслов). Иероглифам приписывается и некая магическая сила, они как некое заклинание, способное отвратить зло, или, напротив, привлечь добро. Поэтому надпись выступает как элемент магии. При таком подходе всякий продукт труда, в особенности предмет материальной культуры, нуждается в надписи, как в освящении труда знаком-пожеланием. В Китае надписями украшены шкафчики, дверцы, ширмы, стены. Но надпись является и формой, а, следовательно, и сама нуждается в декоре — в каллиграфии. Один из китайских философов определил надпись как «реакцию образованной души на затронувшее ее впечатление». Таким образом, в Китае тесное сближение знака с обозначающим его предметом соблазняет попытаться понять связи окружающего мира через иерархию и связь знаков. Так в китайском языке трудно представить, что знаки, мало соотносимые между собой, не способные естественно характеризовать или дополнять друг друга, могут демонстрировать подобную связь в жизни обозначаемых ими предметов. Например, в жизни невозможно найти круглый треугольник или плоский шар, однако в речи такие химеры можно формально сочинить. С другой стороны, можно сместить понятия (например, черное приравнять к белому) или попытаться поменять список уважаемого (утверждать, что обман — это благо). При этом мы, прежде всего, посягаем на установленный порядок в смыслах и на традицию. При таком понимании требования правильности именований объединяются смыслом с консерватизмом и вполне определенным порядком. Поэтому в Китае под «правильным порядком» понимается приведение личной и социальной жизни людей в соответствие с отмаркированными понятиями. Когда Конфуция спросили, с чего он начнет деятельность если станет правителем, то он ответил, что, прежде всего, следовало бы исправить имена:

Когда не исправляются имена, Перестают уместными быть речи; Когда перестают уместными быть речи, Не совершаются дела…[255]

Проблема «именования» была постоянно актуальной в древней китайской философии и логике. Наличию противоречий в словесных определениях посвятил свои рассуждения философ Гунсунь Лун (325-250 гг. до н.э.). Своими рассуждениями «О белой лошади» и «О проникновении в именования» он был знаменит и в подходах схож с древнегреческим философом Зеноном. Так в рассуждении «О белой лошади», он делает вывод, что «белая лошадь» — не «лошадь», так как логикой можно показать неравенство и отличие в понятиях [73].

Еще в Древнем Китае философы, ища первопричины социальных и политических бед Китая, указывают, что в их основе лежит коррозия в именованиях (обобщенно говоря, когда черное называют белым). Причем с этим были согласны как конфуцианцы, так и легисты. При всей справедливости этой мысли для всего человечества, следует подчеркнуть ее особое значение для жизни культуры китайского общества. Вот почему традиционность и правильность для Китая являются синонимами, и благоденствие народа немыслимо без опоры на традиции. Любое нововведение в Китае опробуется, прежде всего, в его способности вписаться в систему традиционного «правильного порядка». По традиционным китайским представлениям, суть мирового устройства в триаде — небо, земля, человек. Этим для человека указывается путь определения себя не через подобное и сходное, а только через две остальные составляющие триады [87]. Соотнесенность с пространством является необходимостью, так как имеет сакральное значение, и контакт с собеседником видится возможным только при его посредстве. Отсюда же осями пространственных координат, в традиции Китая, считается не правая и левая рука человека, а стороны света — север-юг-запад-восток. Обозначения сторон света имеют и цветовые значения. В Китае мир соотносится не с человеком, а с человеком в окружающем пространстве. Во время визита, совершив необходимое количество поклонов, хозяин и гость садятся не друг напротив друга, а бок о бок на стульях, поставленных в одну линию. Говорящий обращается не к соседу, а в пространство перед собой. Таким образом, действия, адресованные другому человеку, соотносят говорящего с другим человеком через посредство окружающего пространства. При этом, разумеется, сакральный смысл традиционных действий обычно не осознается, так как для носителя культуры он с детства усвоен в качестве бессознательно-обязательного, как необходимый фактор протекающей жизни. Мебель, интерьер жилища и даже детали убранства ориентируются по сторонам света. Так, северную сторону занимает стол с вазами, на ней вывешиваются свитки. Гости же, если их много, размещаются на стульях вдоль восточной и западной сторон лицом друг к другу.

Благодаря символическим значениям деталей орнамента, предмет превращается в носителя текста. Так, круглая форма символизирует небо, квадратная — землю. В этом смысле китайская монета с квадратным отверстием не просто восточный «дизайн» и художественное формотворчество. Комбинации элементов ограничиваются установленными правилами их сочетаний.

Столь частые рассуждения об особенностях китайского языка, вызваны тем, что в силу резких отличий его от европейских, он наиболее удобен в качестве модели, для демонстрации зависимости грамматики языка от понимания и маркирования мира, и наоборот. С другой стороны, если исследователи более или менее успешно справляются с типологией индоевропейских языков, то, в попытках создать общую типологию мировых языков, китайский язык, как яркий представитель языков изолирующего типа, также наиболее удачно демонстрирует трудности в этих попытках. В конечном счете, те или иные системы типологии языка получаются в зависимости от взглядов авторов на лингвистическую структуру языков, на толкование ее элементов и их функций. Взять же в рассмотрение нелингвистические особенности лингвисты не рискуют, не без основания считая, что и в их «огороде» работы хватает. Но может быть именно поэтому в лингвистических работах много интересных примеров, подходов и мелочей, а в работах по типологии все очень противоречиво и туманно.

Несмотря на то, что большинство исследователей исповедуют идею гласящую, что, в сущности, существует только один язык под всеми широтами, у многих лингвистов возникают сомнения в возможности описания языков с помощью каких-то общих, единых единиц измерения. То, что удачно характеризует одну группу языков, оказывается спорным построением для другой.

  1. ЯЗЫКИ ЭТНОСЫ

Некоторые исследователи указывают, что значения языка не исчерпываются возможностями только выражения мысли. Язык широко влияет и на антропологический фактор взаимоотношения культур. Язык может способствовать или препятствовать метисации (гибридизации, смешению) этносов, влияя как фактор культурной жизни [69, 70, 71].

Этот фактор, кстати, значим не только для людей, но и определяет поведение животных, примерно с тем же значением. Так метисация популяций птиц зависит от характеристик вариации их пения. Напевы птиц одного вида различаются у разных популяций, гнездящихся в разных местах (так можно различать орловских соловьев, от ярославских и т.п.). Популяции китов различаются по издаваемым звукам, голоса канадских волков отличаются от голосов европейских и т.д.

Да и в рамках одного языка существуют иногда хорошо известные и яркие особенности говора. Так в основе великорусского языка есть вологодское «оканье», московское «аканье», южное «хыканье», северное «цоканье» и так далее. Знатоки легко узнают области, из которых прибыл или происходит человек, а люди не слишком сведущие просто узнают «чужака». Темп разговора, типичные обороты речи, идеомы, прочие особенности делают язык чужака хоть и понятным, но «чудным», а отношение — настороженным. В далеком прошлом, когда иностранца на Руси видели не часто, языки западноевропейцев были и вовсе непонятны русским. Естественное желание «заморских» людей попытаться помочь объясниться жестами роднило их с немыми, за что они все, без разбора, и получили название «немцев». В дальнейшем, для большей определенности их начали отличать по названию стран. Так шведы стали «свейскими немцами», а англичане «аглицкими». В основном, с течением времени, название «немцы» закрепилось за наиболее близкими и часто наезжавшим неславянскими соседями — германцами, торговые и военные контакты с которыми были перманентными.

Именно в силу языковой разницы и разнице в культуре иностранцы у всех народов если селились в населенных пунктах, то образовывали свою «слободу» (т. е. место, где имели свой «закон» или «свободу»). Была, например, такая «немецкая слобода» на острове Кукуй, в то время около Москвы. Подобный процесс был, и есть в наше время, в разных странах и городах. В Голландии XVII века были целые кварталы французов и немцев. В современных США, в Нью-Йорке есть кварталы китайцев, выходцев из латинской Америки и из бывшего СССР.

Однако многие народы, в силу различных обстоятельств, оказываются принуждены жить бок о бок, торговать и общаться. Тут могут быть не только добрососедские отношения, но всякого рода переселения народов и длительные порабощения. Так, русские люди были вынуждены сотни лет иметь дело со сменяющими друг друга ханствами, и общаться с людьми, говорящими на языках тюркской группы и исповедующими ислам. В результате тесных контактов русский язык наполнился словами тюркского происхождения, но сила грамматического влияния тюркских языков оказалась минимальной, и строй русского языка не несет заметных следов тюркского влияния. Впрочем, возможно, что грамматические изменения древнерусского языка в сторону современного, где порядок слов уже менее важен, возникли, в том числе, и под влиянием этих контактов. Так, в тюркских языках очень важен порядок слов, но глагол ставится в конце предложения, нет предлогов, но есть послелоги и т.д. В русском же языке понятную фразу можно сконструировать как на западноевропейский, так и на тюркский манер с глаголом в конце предложения.

С другой стороны, если словарь языка оказывается близким по морфологии и семантике, то, даже при сильной разнице в грамматике, языки кажутся близкими. Так обстоит дело со многими славянскими языками (польским, болгарским, сербским). Однако для существенных различий в национальном характере более значимыми являются именно различия в грамматике, а не в словаре. Именно это дает иные типологические черты национального характера украинцу, в сравнении с русским. При этом, на фоне хорошего понимания сути высказываний (в силу сходства словаря) обоими представителями народов, обнаружение сильных разночтений в отношении к ряду жизненных ситуаций, кажется им неожиданным и непонятным. В результате русские рассказывают насмешливые анекдоты про скаредных «хохлов», а те про ленивых «москалей».

  1. СРЕДА И ЯЗЫК

Сопоставление типов языка и природы, окружающей народ, приводит к мысли, что выбор типа языка или вариант изменения его построения и совершенствования зависит от условий окружающей среды обитания народа и меняется вместе с изменениями этих условий. Если необходимость существования и выживания народа требует подчеркнутого выражения причинно-следственных связей, акцентирования на слитности явлений, выделения взаимозависимостей, то выбор падает в крайних выражениях на агглютинированные языки, а во флективных языках грамматические особенности сдвигаются в сторону более тесной связи слов в предложении и формирования причастных оборотов. Если же условия жизни комфортны и не требуют примечания признаков ненастья в природе или признаков опасности в жизни людей, если определенность зависимостей не выражена или безразлична, то язык должен отразить эти обстоятельства. Если условия комфортны, то требуется учесть разнообразие явлений, не всегда уловимо связанных определенным образом между собой, или имеющих много вариантов связей. В этих условиях язык должен быть готов отразить дисперсность факторов среды и отмаркировать это разнообразие без заведомых сближений. Во всех этих случаях, более подходящим для отражения этих особенностей жизни оказывается язык, где нет или мало, наперед заданных грамматикой, связей. В таких условиях формируются изолирующие языки, а если это языки флективные, то они тяготеют по организации грамматики к этому типу. В таких флективных языках сокращаются области, определяющие их флективность (падежи, од-нокоренные слова, роды, и т.д.), словообразование тяготеет к вариантам клейки слов и пр.

Рассматривая нынешнюю топографию распространения типов языков мира, необходимо учитывать и историческую картину миграций народов и их смешений. Однако и поныне очевидно, что у народов, живущих в зонах климатического комфорта, обычно формируются признаки языков изолирующего типа. (Долины рек Китая, Древнего Египта, Меконга, Месопотамии). У народов, живущих в экстремальных условиях, в таких областях мира как Крайний Север Америки и Азии, Высокогорья Азии и Южной Америки, а также в пустынях и джунглях Африки, Ю.Америки и Азии, на Тихоокеанских островах, в языках формируются признаки агглютинативности (монголы, эскимосы, северные индейцы, австралийские аборигены, некоторые народы Гималаев и Тянь-Шаня, перуанские индейцы).

Но возможности мыслительных конструкций, облегченные языком в одном направлении, оказываются рамками, стесняющими выражение других мыслей. Разные принципы направляют на многообразные пути построения культур и философских школ. Однако чем ближе принципы построения языка, даже при несходстве в звуковых и изобразительных рядах, тем ближе оказываются философские взгляды и некоторые черты национальных характеров сравниваемых народов.В языках изолирующих тенденций легче развивается объективный идеализм, как выражение отчужденных абстрактных систем. В них легче оправдать насилие и тиранию, как возможность и необходимость организации связи объектов, не имеющих естественной связи. И, напротив, в языках агглютинативного типа трудно навязать иные связи, кроме естественных, предвосхищаемых структурой языка. В агглютинативных языках очень трудно дать абстрактные понятия, не отягощенные материальными свойствами, трудно представить возможность и необходимость иных связей, кроме известных природных, а тем более вместо них. В этих языках не удается оправдать насилие и тиранию, как очевидное навязывание неестественных отношений и подчинений, отсутствующих в природе, придуманными причинно-следственными связями. Поэтому, например, у эскимосов и американских индейцев не только развились виды политеизма и родоплеменной демократии, но и попытки изменить сознание этих племен оказались безрезультатными. Практически повсеместно аборигенов приходилось лишать их родного языка, чтобы ассимилировать их в навязываемую культуру. Уже вмешательство языка-агрессора в обиход общения языка-аборигена нарушает структуры связей в сознании говорящих. Мир в их сознании модифицируется, точнее, распадается, а не укрепляется, так как былые ценности бледнеют, законность и определенность прежних установок нарушается, но нечего установить на их место. Именно поэтому многие народы, например, степи сопротивлялись китаизации своей культуры, при очевидных для них достижениях культуры в Китае [Л. Н. Гумилев].

Внутри языков флективного типа, обладающих довольно большим разнообразием, существуют те же тенденции. В языках изолирующего типа мир описан как мир статический, мир вещей, где даже действие предстает в виде классифицированной особенности, а в языках агглютинативного типа мир предстает как мир событий, где имя вещи неотделимо от ее функции. Языки флективного типа построены на изначальном противопоставлении деятеля и действия, и каждое слово причастно к тому или другому, уточняя смысл. Уже одним этим флективные языки являются питательной средой для развития диалектического подхода, релятивизма, дуализма, и вообще облегченного выражения всякой противоречивости, как в науке, философии, так и в искусстве. В изобразительном искусстве неизбежность поиска способов выражения этих неустойчивых взглядов приводит то к развитию перспективы и реализма, то к формированию школ формализма и абстракционизма. Интересно, что в религиях народов с флективными языками часто происходит очеловечивание облика главных богов (язычество Рима и Греции; иудаизм, христианство Европы, магометанство Азии, буддизм Индии). В то же время, в крайних языковых типах антропоморфизм явление редкое и облик богов — это облик зверей, химер или монстров и чудищ (Древний Египет, Китай, Шумеры, индейский и эскимосский пантеоны и прочее).

В политическом отношении государственность у народов с флективными языками это вечная «болтанка» между монархией и демократией, причем ни одно из этих государственных устройств не может принять надолго своей законченной и непротиворечивой формы. Это всегда, то условная демократия, то неполноценная монархия, и обе, время от времени, обесчещены жестокими попытками стать достаточно полными.

Именно в силу ряда особых политических и экономических черт государств областей Юго-Восточной Азии (Китай, Бирма, Таиланд и др.) применить к их организации и истории европейскую государственную терминологию удается только с оговорками. В свое время Энгельс предложил назвать этот тип отношений особым названием — восточной деспотией. По неограниченности и неотчуждаемости прав императоры Рима или абсолютистской Франции, не идут ни в какое сравнение с китайскими или сиамскими императорами.

С другой стороны, права человека в демократических Афинах, республиканском Риме или Нидерландах XVII века с их постоянными ограничениями и оговорками — это жалкая пародия в сравнении с неотчуждаемыми правами эскимоса или индейца в их племенах или родах.

Возможно, кто-нибудь возразит, что можно вести речь о демократии, только если мы говорим о государстве, а названные племена не создали государственности. Но ведь общеизвестно, что государство есть аппарат насилия, и этим ясно показывается второстепенность демократии в государственном устройстве. Как может возникнуть давящий индивидуум государственный аппарат у людей, в языке которых нет, не только ругательств, но и выражений неподчинения и неуважения и все строится на личном согласии? Цицерон не смог бы построить своей речи против Катилины на языке сиу или эскимосов, даже если бы захотел.

Сложности и недостатки языковых категорий определенного языка возбуждают и направляют философскую мысль, чтобы восполнить и уяснить отношения в мире, не слишком ясно установленные в структурах языка. Так, идея тождества субъекта и объекта со всей определенностью философского постулата была выражена третьим чаньским «патриархом» Китая Сэн-цанем (VI-VII вв.). В своей поэме «Доверие духу» («Синь синьмин») им была выражена идея нерасчленимости субъекта объекта, их связности. В ней развивается мысль, что индивид не может быть отделен от ситуации, а напротив, характер ситуации, в которой находится человек, есть важнейший знак характера личности, и далее эти мысли развиваются им до философско-поэтических абстракций. Очевидно, что именно в языках изолирующего типа, где связь объектов не отражена в грамматических формах, актуальны и необходимы подобные объяснения, дополняющие в логических рассуждениях, то, что не отражено в структуре самого языка.

В языках агглютинированного типа эта ситуация подразумевается в каждом высказывании, и тут философия чаще будет рассматривать возможность независимости и разобщенности субъекта и объекта. То есть, более насущными являются попытки понять меру свободы от обстоятельств и меру своей самостоятельности, чем зависимости.

Разумеется, особенности религиозного культа находят свое отражение в языке и наоборот. Сам культ может быть привнесен извне, что часто демонстрирует нам история. Буддизм, христианство, ислам, иудаизм, как мировые религии, впрочем, как и некоторые другие, достаточно распространенные в прошлом, имеют ареалы своего распространения, удаленные от мест их возникновения и наличествуют у народов с сильно различающимися языками. Это обстоятельство может сближать народы или, напротив, разделять этнос на религиозной основе. Тут можно назвать Ливан, Индонезию, Индию. Нередко, на базе далеко зашедших религиозных противоречий, политики возбуждают гражданские войны, приводящие к разделу стран по религиозной, а не этнической принадлежности (Югославия, Индия). Если это так, то требуется иметь представление, почему интерес к тем или иным религиям возрастает или, напротив, падает во времени и пространстве. Почему в последнее время растет число последователей различных форм ислама и буддизма, гораздо более, чем христианских церквей? Прежде всего влияет демографический фактор, отсюда понятна причина увеличения числа последователей ислама и буддизма, но с другой стороны наблюдается рост числа последователей этих религий и в традиционно христианских странах Европы и Америки. Если учесть отчетливый исторический сдвиг особенностей английского языка в сторону характеристик изолирующих языков, плюс усиливающуюся комфортность европейской жизни, не требующую отслеживания жизненно важных разнообразных связей, то составляются условия и отношения, при которых понимание мира, характерное для стран с изолирующими языками, становится им более близким.

Если приглядеться к географии первичного возникновения и преимущественного распространения трех наиболее массовых религий, то можно заметить некоторое правило. Буддизм — религия, возникшая и распространявшаяся в перенаселенных местах. Христианство — религия мест со средней плотностью, а ислам — религия, возникшая в малонаселенных местах. Кроме основных типов, в каждой религии, как и в языке, есть свои более поздние модификации, которые уточняют намеченную тенденцию в ту или иную сторону. В буддизме: тибетский буддизм — ламаизм, оформивший свою самостоятельность в XI11 веке, японский дзен-буддизм, индуизм и др. В исламе: шииты, сунниты, суфии и пр. С вариантами христианства европейцы знакомы гораздо ближе: католики, православные, реформаты, протестанты, баптисты и др. Впрочем, взаимосвязь религиозных предпочтений с экологическими характеристиками мест обитания людей и их языковыми особенностями требует отдельного подробного исследования.

  1. ЯЗЫКОВЫЙ «ИМПРИНТИНГ»

Есть интересные исследования о критической значимости первых лет жизни для становления фонемной решетки языка. То есть, периода, когда формируются способы, как будут произноситься звуки данным человеком (постановка губ, языка). На основании многих исследований показана глубокая связь индивидуальных особенностей человека и особенностей его речи. Такие кажущиеся произвольными особенности как интонационные характеристики, длительность пауз, темп речи, голосовые особенности произнесения звуков (артикуляция) на самом деле являются непроизвольными процессами. Большинство из них зависит от врожденных типологических свойств высшей нервной деятельности, от особенностей функционирования ее коркового и подкоркового элементов [160]. И даже те речевые особенности, что накладываются в процессе обучения закладываются в столь раннем детстве, что не имеют механизмов повторного переформирования в зрелом возрасте [4,10,195,107].

В США были проведены исследования фонемной решетки у лиц, первый год жизни которых прошел вне США, и имевших там, где они жили, местных нянек и кормилиц. Исследованиям подвергались лица, прожившие этот год на Филиппинах или в Индокитае после второй мировой войны. Впоследствии эти лица более не жили в этих странах, всю жизнь говорили только на английском и, разумеется, почти ничего не помнили об этом периоде своей жизни и не понимали языка этих стран. Однако, при обследовании вокализации звуков этими испытуемыми, было обнаружено, что фонемная решетка у них построена по правилам того языка, где они провели свой первый год жизни.

Как ни удивительно, но я и сам могу подтвердить это на своем опыте. Дело в том, что я родился после войны в Таллине, в Эстонии, и провел там первые два года жизни. В первый год у нас была няня — домработница-эстонка. После того, как моего отца перевели служить обратно в Ленинград, я больше не был в Эстонии. Когда мы с женой решили посетить Таллин во время свадебного путешествия, уже прошло более 20 лет, и за это время я не имел контактов с эстонцами и не говорил на эстонском. В Таллине мы случайно познакомились с одной эстонкой. Как то образы комнат и улиц и незначительные эпизоды. Помню, как мама ходила со мной на рынок, как гуляли в парке Кадриорг, помню, как папа фотографировал нас. Ввиду того, что я жил в Эстонии в два раза дольше, чем испытуемые американцы, то я помню даже некоторые фразы по-эстонски и смысл одной из них. Когда я сказал об этом нашей новой знакомой, она заинтересовалась, попросила произнести. Я долго мялся, извинялся за то, что выступлю в роли попугая и не отвечаю за точность произносимого. Когда я произнес свой набор звуков, она была изумлена и сказала, что, услышав это, ни один эстонец не поверит, что я не эстонец и ничего не понимаю по-эстонски. Тогда это поразило меня даже больше, чем нашу знакомую. Теперь-то я понимаю, что у меня навеки впечатана эстонская фонемная решетка. Специфика эстонской речи касается, прежде всего, несколько иного произнесения гласных звуков — о, е, у.

В принципе люди, чья система произнесения звуков не имеет четкой национальной привязки, являются ценнейшей находкой для спецслужб. Но говорить без акцента учат не только спецслужбы, но и в актерских ВУЗах. Обучение правильному произношению способно исправить речь, но не способ артикуляции при извлечении звука. Поэтому шпиона-иностранца, прекрасно говорящего на данном языке, может раскрыть глухонемой специалист, читающий по губам, наблюдая чуждую систему вокализации фонем. Спецслужбам это известно достаточно давно, вспомните фильм «Щит и меч». Вот почему перспективного англоязычного нелегала отправляют не прямо в Англию или США, где он будет, в конце концов, работать, а в любую другую англо-говорящую страну (например, в Индию, ЮАР или Филиппины). Там он «обрастает» биографией и может стартовать в нужную страну. Впрочем, это не единственная уловка, позволяющая спецслужбам обойти языковые подводные камни.

  1. ЯЗЫК И ПАМЯТЬ

Возвратимся к рассмотрению нелингвистических данных о языке. В конечном счете, все, что мы знаем, основано на запасах и возможностях нашей памяти. Трудно перечислить даже объем основных работ, посвященных разным сторонам в проблематике памяти. Особенностями получения и хранения информации у живых организмов, а также свойствами нашей памяти вплотную занимаются психологи, биохимики, медики и физиологи. И в каждом из этих подразделений есть интереснейшие данные, которые вырисовывают основания, на базе которых память имеет границы возможностей. В свою очередь, эти границы влияют, как на структуру речевых высказываний, так и на всю организацию мыслительного процесса и общения.

Так, лингвистов не интересует, что человек должен освоить разговорный язык до 5-ти лет, а точнее, даже, до трех. В противном случае, он останется на всю жизнь интеллектуально неполноценным человеком. Об этом свидетельствуют факты, наблюдений за детьми, лишенными возможности общения с людьми в этот критический для становления языка период. Об этом свидетельствуют случаи находок «мауг-ли» в джунглях, степях и лесах или истории подобные истории Каспар-гаузера, мальчика, изолированного с детства в тюрьме. Таких детей с большим трудом удается научить совсем элементарному языку и то, в большой зависимости от возраста приобщения к людскому обществу. Чем старше был такой «маугли», тем хуже оказывался прогноз. Ввиду того, что этот критический период (0-5 лет) ребенок еще не имеет достаточно сформированного мышления, даже в образной сфере, то вся нагрузка по изучению языка, в особенности его базисного, понятийного состава, лежит просто на чисто физиологических способностях ребенка запомнить и связать какое-то количество информации [200, 231, 117, 118, 147]. Способность же запомнить тоже не безгранична и без специальной мнемотехники имеет довольно скромные границы. Так, непроизвольное, непоименованное запоминание предметов ограничивается тремя объектами. То есть человек, бросивший случайный взгляд на некоторое множество объектов, еще может припомнить их число, если оно не превышало трех, а если их было больше, он говорит, что их было много. Произвольное запоминание неизбежно связывается со способностью компановать, анализировать и обобщать информацию. Жан Пиаже показал, что процесс совершенствования языка при нормальном развитии ребенка завершается к 11-15 годам [210, 211]. Только с этого возраста человек становится зрелым мыслителем, способным оперировать в полном объеме нормального мыслительного процесса. Но с этого же времени, времени полового созревания, способности немотивированной памяти начинают ослабевать.

В произвольных операциях с объектами зрелый человек оказывается тоже ограничен в своих возможностях. Дж. Миллер показал, что мы не можем оперировать более чем 7 +/- 2 объектами одновременно [179]. При необходимости оперировать большим числом он группирует предметы, классифицируя, и таким образом, минимизируя это число до операций с небольшим числом классов. Однако на практике исследованиями последних лет показано, что даже число 7 можно считать малоде-монстрируемым пределом, и на деле можно говорить лишь о 3-4.

Временной объем краткосрочной памяти также оказался не слишком большим. Исследованиями давно показано, что он не превышает получасового запаса информации по времени. Из обширной практики, эмпирическим путем показано, что ораторам не рекомендуется задерживать внимание публики более, чем на 15-20 минут. Это средний физический предел способности полноценно воспринимать информацию. Далее берет верх утомление и нарастает рассеянность. Перевод же из кратковременной памяти в долговременную, как сложный биохимический процесс, требует времени и «канала» перевода, который тоже не слишком широк. Считается, что этот процесс перевода, архивирования, временно зафиксированной информации, в биохимические формы для долговременного хранения происходит во сне. В этом процессе участвуют белки и ДНК нервных клеток. Он требует особого периода покоя, когда внешняя информация ограничена в поступлении сном, во время которого и «упаковывается» набранное за день.

За последние два столетия педагогами, психологами и медиками сделано много наблюдений и экспериментов, с целью найти возможность улучшить, углубить и ускорить процесс обучения детей. Однако ничего существенного и резко улучшающего этот процесс не найдено. Напротив, показано, что этот процесс полностью зиждется на физических возможностях запомнить материал, причем определенными количественными порциями информации в единицу времени, размер которых невозможно увеличить ни увеличением этих порций, ни учащением их подачи. Так была давно выработана система уроков с отдыхом, являющаяся и до сих пор оптимальной при обучении. Поиски современных фармакологических средств, влияющих на процессы памяти не безуспешны, но при применении возникают неожиданные побочные эффекты, которые лишний раз подтверждают, что природа обосновано выбрала имеющийся у нас наиболее надежный вариант [231,118].

С возрастом у детей падает способность к непроизвольному запоминанию и увеличивается способность к логическому, однако после 30-ти лет обе способности медленно снижаются, относительно прежних показателей. Разумеется, индивидуальные способности разных людей к запоминанию разной информации при этом остаются настолько различными, что можно говорить только об общих тенденциях, справедливых для всех.

Однако, видимо, не столько ненадежность, сколько «недоказуемость» того, что запомненная информация (правило, число или договор) объективно верна, вынудила искать пути фиксации информации. С другой стороны, возрастание объемов информации, которую надо запомнить точно, потребовало искать мнемонические правила. Эти два направления вначале были вполне независимы. Поэтому первые письменные попытки касались именно фиксации разного рода обязательств — договоров, меновой торговли, законов и тому подобного. Они осуществлялись не на базе устного языка, а в знаках для глаза. Устную же информацию люди долгое время пытались преобразовать в некий орнамент, построенный по определенным правилам, облегчающим и корректирующим запоминание и воспроизведение. Возможность же построить такой орнамент зависит от свойств структуры языка. Таким образом, возможности памяти заставляли строить свойства языка. До нас эти произведения дошли в виде саг, сказаний, преданий, которые произносились с ритмом, рифмой, нараспев под аккомпанемент звуков, сложившихся позднее в музыку. Вероятно, что совершенствование языка происходило не под влиянием практической деятельности, а под влиянием попыток жреческого сословия оформить культурный опыт в виде сказаний и культов. В сущности именно отсюда ведет свою историю создание литературного и философского языка, именно с этого момента он преодолевает прикладной характер, годный только для организации элементарного взаимопонимания.

  1. ГРАММАТИКА И ВОЗМОЖНОСТИ ПАМЯТИ

В исторический период язык являлся средством в основном устных сообщений. Тем не менее, по мнению большинства исследователей нет оснований считать, что письменность могла возникнуть ранее устных сообщений, в противном случае следы этой способности мы нашли бы у «братьев наших меньших». Во всяком случае, на всех дошедших до нас письменных источниках уже лежит отпечаток записанных устных сообщений.

Накопление в доисторические времена понятийных значений потребовало построений системы сообщений, система потребовала правила. Основное же требование к правилам — универсальность. Это требование должно выполняться не только для общей доступности, но и прежде всего для облегчения запоминания. Вне письменности опыт человечества по необходимости передавался в длинных устных сообщениях, причем требование не исказить запоминание и не потерять информацию, было много жестче, чем в современном мире. Поэтому для доисторического и исторического человека задача построения точных грамматических и лексических правил была жизненной необходимостью. Именно, исходя из этого, требуется рассматривать типологию древних языков, архаичность которых, на современный взгляд, выражается часто в сложных искусственных склонениях и классификациях называемых предметов. Как обсуждалось выше, при нашем искреннем желании что-либо запомнить, мы не можем прыгнуть выше головы и запомнить большое количество никак не организованной информации. Нельзя было рассчитывать и на лучшие единицы «запоминальщиков», так как опыт племени, народа нужен в повседневности многим, пусть даже и не всем. Следовательно, мало построить правила построения, позволяющие высказать мысль (то, чем довольствуемся теперь мы), следует построить правила построения формы речевого повествования, создать орнаментацию, ясную структуру, которая известными правилами помогает как передающему, так и слушающему. Например, такие структуры мы видим в классических музыкальных произведениях, где развитие музыкальной темы не исчерпывается заданной мелодией, а происходит по определенным правилам. Важность сочетания слова и музыки в совместном орнаменте доносят до нас все древнейшие цивилизации. Разумеется, не всякая грамматическая структура может способствовать орнаментальным построениям. Очевидно, что нужна легкая возможность рифмования и ритмического структурирования. Связь рифмы и ритма прослеживается в истории китайского языка. Думается, что свойства древнего индо-европейского языка, которые угадываются в грамматике латыни, древне-греческого и старославянского (развитые склонения и падежи), тоже были найдены для облегчения таких построений. А вот предложения, написанные на большинстве современных европейских языков, даже невозможно склеить в кольцо, настолько в них развит линейный порядок, где необходимо знать начало и конец.

До нас дошли устные руны и сказания, записанные или сочиненные уже в более поздние времена, но иногда сохранившие следы такого орнаментального построения. Такие древнейшие произведения, как «Веды», «Упанишады», «Авеста», «Одиссея», «Иллиада» Гомера и древнейшие произведения Китая, мы именуем поэмами. Но к искусству в современном понимании эти произведения имеют косвенное отношение. Не случайно большинство древних сведений о философии, науках и этике дошли до нас в виде сказаний, стихоподобной или точнее гимноподобной формы. В более поздние времена мы иногда находим сознательное подражание этим формам в высказывании своих натурфилософских взглядов. Римские поэты (Овидий, Вергилий), Данте, Гете в разной степени, в своих поныне хорошо известных поэмах, использовали эти древние формы для дидактических целей. Федор Иванович Соймонов, в первой половине XVIII века, писал правила судовождения для штурманов стихами:

Кто не знав компас или ленясь (курс) исправляет, Тот правый безопасный путь свой погубляет. Кто же и румб презирает, каким течет море, Тот нечаянно терпит злое на мелях горе…

Так он написал двухтомную лоцию «Светильник моря», учебник по навигации для штурманов. Писал сознательно стихами не из стихотворческих поползновений, а чтобы «правила в формулу обречь». В древнейшие же времена, мы встречаем более сложные орнаментальные высказывания, построенные по сложным правилам с глубокой структурой. Среди них выделяются и такие, смысл которых не изменяется от точки начала чтения. Это различные кольцевые надписи. К ним относится известная эпитафия на гробнице царя Мидаса: «…Здесь на гробнице Мидаса лежу я медная дева…». Были и такие хитрые тексты, скрытый смысл которых невозможно прочесть без структурного ключа. Отмечу, что на русском языке сделать подобные надписи проще, чем на многих других.

Во многих цивилизациях, одним из средств тренировки развития языка и речи, служили публичные речевые выступления. Тут мы найдем много высказываний и речей, от заклинания и жреческих проповедей, до бранных слов и политических речей. Наиболее древние из них, судя по сохранившимся записям, имели четкие правила, структуру. Правила устных речей оттачивались в ораторском искусстве. Об этих правилах писали везде, начиная с Древнего Египта и Месопотамии и до Древних Индии, Китая и Америки. В целом все главные правила сходны между собой и демонстрируют наиболее часто принципы антиномии (т.е. противопоставления объектов, действий и явлений). Антиномии совершались с определенной цикличностью, которая позволяла слушателям увидеть логику и запомнить закон построения, подготовиться к выводам и, в целом, создать впечатление ясной истины, освобожденной от ненужных мелочей [329]. Законы построения длинного высказывания облегчали ученикам запоминание, а знающим эти законы слушателям облегчали понимание сути высказывания. В Прибалтике и германских землях, еще в начале второго тысячелетия, были распространены рифмованные летописи, что указывает на то, что они составлялись в расчете на устное запоминание.

Как свидетельствует история, красноречие в древности имело ритуальный характер. Первоначально это были ритуальные состязания, проводимые публично. Эти состязания были приурочены к известным празднествам (брачным, сбора урожая, инициации и пр., которые, однако, сами соотносились с усматриваемыми циклами вращения Земли). Умение говорить на собраниях—качество, которое просили у Бога [111]. Этимологически слово «говорить» в Ригведах происходит от ведийского корня «просить» и индоевропейского «торжественно провозглашать». Этот ритуал обычно происходил на грани Нового и Старого года, в день зимнего солнцестояния, позднее превратился в Рождественские дни.

На примере славянских языков (впрочем, как и в истории других индоевропейских языков) можно видеть, что письменный язык первоначально носил много элементов, помогающих чтению вслух, подобно элементам в записях нотных партитур. Впоследствии эти нюансы упростились до написания знака без указания на высоту, долготу и мягкость произнесения звука. Так организовались значки для чтения глазами, без элементов вокализации.

До наших дней из сложных орнаментальных построений древнейших высказываний сохранены искусством лишь рудименты подобного построения в виде стихосложения. Но и сами стихи уже много столетий, как упростились и перестали иметь орнаментальную симметрию, сохранив лишь линейную вязь. В то же время, древнейшие дошедшие до нас сказания демонстрируют нам, кроме ритма и рифмы, еще и трехмерный орнамент, формирующий «скелет» такой «поэмы». В этих «поэмах» каждая из частей, описаний, определений построена по определенному плану с опорными точками, не допускающими, знающему эти правила, допустить ошибку или исказить информацию, и позволяла запомнить длинные повествования сравнительно легко. Письменность своим появлением и совершенствованием повсеместно отменила эту необходимость и сделала из этих правил обременительную сложность. Однако отголоски, фрагменты и элементы этого подхода еще долго сохранялись в системах обучения во многих странах в качестве примерного канона. Дольше всего эти каноны сохранялись в местах, где правила операций со знаками языка сложны. Так в Китае вплоть до XX века были каноническими, так называемые «восьмичленные изложения». Это сочинения на тему, взятую из классического конфуцианского канона. Они, как пишется, создавались на основе строжайшего параллельного разложения частей и даже слов в строфе. Эти части, кстати, группировались по принципам антиномии: отвлеченному противопоставлялось реальное, малозначимому — важное и т.д. Студент приучался писать сочинения в этой манере. С 1487 по 1902 год в Китае проводились государственные экзамены по «литературе» для получения возможности быть кандидатом на государственные должности. Данные сочинения писались с соблюдением подобного «трафарета». К Новому времени восьмичленные сочинения были канонизированы и превратились в шаблонную схоластическую тренировку, которую начали высмеивать прогрессивные писатели [40]. Лу Синь говорил: «Шаблонный стиль восьмичленных сочинений есть порождение тупости». Правда, читая негативную оценку, стоит отметить что Пу Сунлин в течение всей жизни не раз пытался сдать экзамен на первую ступень, но не смог. Экзаменующийся должен был быть настолько знаком с текстом, что даже по одному слову его обязан угадать место откуда оно взято и развить его содержание, но в то же время, быть настолько знакомым с текстом и искушенным, чтобы не повторять его точных слов. Тексты классических и конфуцианских книг зазубривать наизусть, используя напевание и мотивы мелодий. Нечто подобное можно припомнить и в истории: в правилах школ Древнего Египта, Греции, Месопотамии, Индии, средневековой Европы и т.д. саги, руны, легенды, «Веды», стихи Гомера и многое другое не рассказывалось, а «напевалось» определенным речитативом и под аккомпанемент музыкального инструмента.

Однако в изобразительном искусстве некоторыми исследователями усматриваются следы таких построений в виде орнаментов. Ранее плетения, ткани и ковры, кроме эстетической и изобразительной составляющей, несли смысловые элементы письма. Это были знаковые послания, заклинания и обереги, имеющие аналоги в ритуальной сфере. Эти знаки, зачастую потерявшие первоначальный смысл, входят в ряд этнографических особенностей народов: в традиции архитектуры, орнамент одежды и обуви, формы и рисунки украшений и многое другое [17, 51, 93, 108, 124,202,241].

Кстати, слово «вязь» применялось не только к плетению, орнаменту, но и к записи. В средневековье заглавные буквы новых глав выполнялись как рисованные орнаментальные плетенки, включавшие мистических животных и химер [43].

  1. ЯЗЫК КАК ФОРМА ВНУШЕНИЯ

Лингвисты констатируют разнообразие языков, но довольно сходные построения формальных логических конструкций. Но почему же возможно столь великое разнообразие языков и способов выражения мысли? Ответ на этот вопрос, видимо, тоже лежит вне лингвистических подходов. Трудами Ч. Морриса и Г. Клауса [113] показано, что воздействие знаков, на поведение людей, по силе и интенсивности можно разделить на четыре функции:

  1. Информировать о чем-то побуждающем к действию.
  2. Производить положительные или отрицательные оценки, воздействующие на информируемого.
  3. Прямо призывать к действию или, напротив, воздержанию (побуждать к чему-либо).
  4. Систематизировать, классифицировать и организовывать ответные действия информируемого.

Но самое замечательное в том, что все эти функции не имеют никакой связи с истинностью знаков. То есть, надежность и сила воздействия знака, может вовсе не соответствовать объективной верности, истинности этих знаков. Все это только способы «подачи» фактов или лжи в нужном направлении.

Поэтому сигнальную систему человека (речь, текст, жест, эмоция) никак нельзя свести к информативной коммуникации. Речь, в особенности, является целевой коммуникацией, имеющей целью осуществить прямое влияние на реакцию. Как отмечено в психологии, исходное свойство речи — выполняемая словом функция внушения (суггестия). Суггеестия имеет наибольшую власть над детьми до 8-10 лет. Симптоматично, что она более властна над группой лиц, чем над одиночкой. Внушение экспериментально исследуется от моментов сна и неосознанных установок до логического внушения и пропаганды. Вот почему идеоло-1ию называют социальной мифологией. Если вернуться к прагматике какого-либо явного внушения, то интересно отметить, что в первых рядах идут реакции, связанные с личным отношением к данному побуждению. Появляется вопрос: «Как я должен это сделать?» или, напротив, «Почему я должен (не должен) это делать?». Интересно, что вопросы хорошо или плохо, то к чему призывают, это вопросы второго плана.

Итак, выработка средств отпора начинается на личном уровне и, кстати, этим может и ограничиться. Недоверие растет не сразу, и, как правило, так и не может отвергнуть полностью суггестию как полную ложь, как информацию, не заслуживающую внимания и отношения к ней. Основы этого трудноотвергаемого доверия закладываются начальным вниманием к информации (речи), социальными отношениями (от знакомства до иерархического авторитета) и т.д. Наконец, смысловая цель речи логикой захватить внимание слушателя и повлиять на его мнение. В ход идут все возможности — от занимательности излагаемого до «разоблачений» известного. Особенное гипнотическое влияние оказывает логичность излагаемого [270]. Еще Аристотель говорил, что люди более всего убеждаются в чем-либо, когда это что-либо представляется доказанным. Таким образом, для большинства людей речевая суггестия, обработка имеет неодолимый характер, или, как говорят психологи — роковой характер, в особенности, если до момента суггестии отношения с объектом или идеей были неопределенными или маловыраженными. То есть, когда нет причины беспокоиться о предумышленном и злонамеренном характере информации или побуждения. Если суггестия носит характер заботы и участия, приобретая форму предупреждения или предостережения об опасности, то трудно заметить оценочные «вирусы», которые заложены в ней для поляризации нашего сознания. Именно в суггестии выражается смысл идеологической обработки людей. Недаром восточная мудрость еще в средние века выразила это же в кратком афоризме: «слышать — значит повиноваться». Издревле неповиновение считалось «порочным началом» или «дурной наклонностью». Однако Оскар Уайльд не так был далек от истины, когда говорил: «Непокорность, с точки зрения всякого, кто знает историю, есть основная добродетель человека. Благодаря непокорности стал возможен прогресс, благодаря непокорности и мятежу». Так, например, установлено, что расселение представителей Homo Sapiens по земному шару происходило не от нехватки кормовой базы (для весьма малочисленных тогда еще людей) и не из худших областей в лучшие, а под влиянием бремени межиндивидуального и общественного давления [222]. Кстати, предлагается соответствующая гипотеза происхождения множественности языков как средства не понимать и не принимать звуков чужой речи. В этой гипотезе гораздо больше справедливого, подтверждаемого наблюдениями и социальными моделями, чем кажется на первый взгляд. Ведь племена Новой Гвинеи, еще по исследованиям Н. Н. Миклухо-Маклая, часто живя в непосредственном соседстве, говорят на разных языках, то же самое характерно и для районов Африки. В развитом современном обществе молодежь и разные социальные и профессиональные группы людей стремятся выработать свой собственный вариант языка (молодежный сленг, уголовная «феня», «язык» пилотов и диспетчеров и пр.). В основе этого стремления лежит попытка прикрыться от суггестии непониманием, неприятием, отчуждением от общего языка [136]. Это выражение процесса, так называемой, контрсуггессии. Уже в историческое время были неоднократные попытки социальной контрсуггессии как в виде создания элитарного языка или разговоров на чужом языке (французском, немецком, латыни и пр.). Эти варианты употреблялись среди дворян, ученых, врачей, монахов и т.д.

Еще один важный фронт развития контрсуггессии в человеческом общении, особенно при насыщении мира человечеством, это нарастающая замена личного общения общением вещным — различного рода обменные торгово-денежные отношения, где выбираются эквиваленты, не требующие субъективного разбирательства и позволяющие решать проблему выбора. Благодаря этому мы минимизируем контакты с внушением. Однако на этом пути есть свои подводные камни. Так замена реального общения на опосредованное через компьютер не очень минимизирует суггестию, создавая ложное впечатление ненаправленного общения отсутствием реальных людей за текстами и образами, и свободы выбора, используя возможность отключиться без предупреждения.

Из психологических вариантов контрсуггестии нагляднее всего явление самовнушения. Заменяя внушение самовнушением, мы кладем краеугольный камень воли и целеполагания как «предвосхищаемого потребного будущего». Этим строится барьер против внешнего внушения.

Однако мы убеждаемся, что всякая контрсуггестия не уничтожает суггестию, а лишь стремится свести ее к жестким границам. Ведь мы не можем не понимать слов другого человека, даже отказываясь от общения. Какое бы мы усилие не делали, но не понимать, если говорят на родном языке, можно только отключив слух или сознание. В этом и заключается непреодолимо-принудительная сила суггестии. «Поэтому пиши г. раб слышимого слова, ибо не может уклониться от его понимания» [216,217]. Но развитие ума невозможно без развития средств контрсуггестии, как средства для неприятия и непонимания чужих речевых побуждений. В этом собственно заключается способность к критике и возражению. Но человек не может выполнять никакой задачи, не будучи подчинен цели, пусть даже самой смутной, абортивной и превратно понимаемой. Подчинение личности общественным интересам — основная задача управления в обществе. Поэтому в обществе контрсуггестия подавляется психологическими приемами. Это методы давпения и поощрения («кнута и пряника»). Различного рода «пряники» — выражения общности, поддержки и симпатии. Огромную роль в прошлом и ныне играют общие и совместные удовольствия — пиры и праздники, взаимные награды, подарки и льготы. А как некий перечень средств негативного речевого давления со стороны общества — различные насмешки, молва, осуждение, разоблачения, пристыжива-ние (в том числе и в средствах массовой информации) [8]. Все это снижает возможности выбора средств защиты на уровне личности и толка-от личность к формированию (или поиску) обособленных групп сторонников — к группировкам, партиям, клубам и т.п. То есть легче использовать какие-то опасения и страхи, чтобы внушить способ их решения.

Обособление может происходить на различных уровнях. Это может быть семейная замкнутость, родовая, племенная, культовая, этнокультурная и т. д. В жизни это часто проявляется в виде идеологических предпочтений, религиозного фанатизма, национализма, расизма и пр. Однако, затрудняя внешнюю суггестию, эта обособленность одновременно обеспечивает максимально высокий коэффициент внутренней суггестии, исходящий теперь от членов выбранного сообщества.

Из разновидностей принуждения авторитет надежнее насилия, поэтому он наиболее желателен как эффективное средство суггестии. Авторитет завоевывается в рамках доверия, путем убеждения. Средствами в достижении доверия могут служить аргументы, факты и ложь, подкрепленные логикой и ссылками на другие авторитеты, заслужившие доверие. Особенно мощной силой обладает письменная речь, печатное слово. Ее психологическое отличие от обычной речи в том, что на нее нельзя ответить, невозможно с ней спорить — она односторонняя. Чрезвычайно трудно и даже опасно спорить, если перед вами источник, освященный общественным признанием. Это может быть, как древняя книга, признанный авторитет мудрости, так и просто общеизвестный труд. Выпады против таких монументов, в лучшем случае, подобны подвигам Дон Кихота. Чем серьезнее атака на устои, тем опаснее и печальнее последствия для атакующего. Именно поэтому наиболее употребительной формой для такой атаки выбирается печатное слово, причем если автор обоснованно опасается обвинений со стороны властей в «неблагонадежности», то облекает мысли в форму художественного произведения. Впрочем, чаще всего, это лишь смягчает наказание.

Собственно, владение письменностью и выражением мыслей в письменной речи в недалеком прошлом подразумевало не только знание начертания звуков, но, с одной стороны, тесное знакомство с книгами, в которых содержатся мудрость и знание, с другой, какую-то степень приближения к власти. Следуя логике, легко понять, что человек пишущий, он же читающий, а, значит, читавший — следовательно, более развитый и образованный. Отсюда это человек более самостоятельного суждения. Такой человек становится человеком самоубежденным, а значит, сопротивляющимся понуждению и управлению, в особенности откровенному и не аргументированному. Так письменность, служившая авторитетом для подавления всякого сомнения в слове, всякого неподчинения ему, в конце концов, содействовала развитию критики, проверки и опровержений. Поэтому власть с древнейших времен и до наших дней стремится приблизить «грамотеев» к себе. Можно вспомнить при этом писцов всех времен и народов и их высокое положение в общественной иерархии, особенно, если это не просто делопроизводитель, а летописец или идеолог, из тех, что мы теперь называем литераторами. В их задачу входило внушить общественности определенные дидактические мифы, морализующие истории и придать власти «человеческое выражение лица». Этим занимались придворные философы, писатели и историки, с тех пор как письменность вошла в обиход как на Древнем Востоке, так и на Античном Западе. Этим суггестивным влиянием на умы и поныне определяется более высокое положение общественно признанных представителей этой музы по сравнению с другими собратьями по искусству.

Логика говорит, что, в конечном счете, абсолютно убедительно только то, что абсолютно ясно, то есть то, что выступает как очевидность, не требующая комментариев. Но кроме простейших вещей, ясность стоит в полной зависимости от знаний, от глубины проникновения в освещаемый предмет. При развитии грамотности и образованности развитие научного убеждения понемногу становится единственным способом влияния на разных людей. Эта система аргументации все более соединяет людей в единое человечество. Единое не потому, что мы все поддерживаем друг друга, а потому, что мы все одинаково критичны друг к другу. Однако объединение на подобной основе не является исключительно позитивным явлением. В этом случае понятие «Мы» теряет лицо, теряет определенность как организация. В данном случае, «Мы» готовы все напасть на кого-нибудь одного не потому, что объединоны кем-то или чем-то, а именно потому, что мое убеждение оказывается стандартно по многим параметрам со многими другими. Образуйся единение без воодушевления, без чувства локтя, безликое как суд Пинча: от каждого по пинку — и человек мертв. Каждый в отдельности одинок в таком «климате», потому что чувствует безликое равнодушное, но мощное наблюдение за собой некоего Аргуса общественности. Одинок не потому что один, а потому что сам, как и все вокруг, отгорожен от соседа забором стандартной критичности. Анализ, факты, доказательства, критика, статистика, логика — это составные части современного общения между людьми. Даже там, где общность интересов, профессий, взглядов уже должны порождать доверие, люди, напротив, становятся особенно критичны. Корпоративность критики в современном обществе выше, чем корпоративность позитивно объединяющих начал [82]. Сейчас, при общении, люди все более требуют честности и ответственности, хотя уже не доверяют и доказательствам, подозре-и. 1Я, что истина тоже может служить крючком для доверчивых. Практически неколебимое предубеждение становится нормой общения, извращая его смысл. Легче найти компаньона для критики, чем соратника в идеях. Этот сверхкритический подход делает существование человечества двусмысленным, а при развитии — критическим. Впрочем, если считать подобную «критичность» в обществе, как поощряемое и вполне рукотворное явление, то его следует относить к разновидности осмысленных приемов «разделяй и властвуй!». Однако рожденная подобным образом стабильность общества имеет гораздо больше негативных последствий, чем позитивных. К обсуждению прогноза последствий, развивающихся в обществе, состоящих из предубежденных, мы вернемся позднее.

Евбулид (IV в. до. н. э.) считается создателем парадокса. Его посылка «Я лгу» показывает, при анализе, противоречивость языка, как и всякого определения. В этом выражении, по Геделю, есть все элементы формально недоказуемой истины, так как стоит довериться посылке, как она переворачивается и противоречит первичному допущению. Критичный и доверчивый подход имеют в данном случае один и тот же результат.

Скрытый от непосредственного наблюдения, магический характер слова, обсуждаемый выше, это лишь основа словесного воздействия. Нередко магический характер происходящего в действительности может ускользать даже от многих его наблюдающих. Так, магический, колдовской характер происходящего в СССР мог не заметить только нетрезвый человек. Вот, например, слова из знаменитой песни 30-х годов:

Мы кузнецы и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи,

Вздымайся выше наш тяжкий молот.

В ней везде присутствуют магические символы и действия. Вспомните, как называлась средневековая книга по распознанию ведьм — «Молот ведьм». Кузнец — символ кол<Эовства и это в основе однокоренные слова (ковьник — колдун). Основной метод воздействия колдуна в ударе (и родственница молота — волшебная палочка (палица) тоже «ударный» инструмент). Ключ — старый известный символ масонов, высшие иерархи которого носили его как знак отличия. А до масонов ключ, как символ герменевтики, присутствует еще в Античности. Вспомните «Золотой ключик», как сказку, так и фильм 30-х годов по этой сказке. Открываем ключиком потайную дверь, и мы оказываемся в стране счастья, в раю («…все дети там учатся в школах и счастливы все старики…»). В этом контексте слова «магия революции» уже не кажутся метафорой.

  1. СЛОВО И ДЕЛО

Понимание неодолимого воздействия слова было главным в борьбе за влияние и власть. Поэтому борьба с инакомыслием не изобретение XX века и тем более СССР. Следы этого можно найти еще в глубокой древности. Очень часто не за дела, а за слова резали языки и сажали на кол. При этом уравнивание в ответственности за слово и за дело было обычной практикой. За «поносные» слова, за «лихие речи», за само-званчество, за похвальбу и просто за несогласное мнение можно было поплатиться во все времена, невзирая на положение.

Люди боялись что-либо ляпнуть в императорском Риме, в Нидерландах и Испании времен инквизиции. Имело ли преследование за слово в прошлом массовый характер? Конечно, власть пыталась это делать. Просто уровень развития коммуникаций и обобществления производства был низким, поэтому осведомленность властей об умонастроениях и речах подданных была невысока. В России у истоков попыток массового контроля за разговорами можно поставить Петра I. Именно он развернул систему доносчиков и сделал их штатными единицами. Знаменитое выражение «Слово и дело государево» должен объявить всякий, кто узнал нечто тайное и касающееся государственной важности и чиновников. За недонесение, кстати, следовало жестокое наказание. Тайная канцелярия неусыпно работала весь XVIII век, затем в XIX веке ее сменило Третье отделение полное филеров и доносчиков. Успешность работы царской полиции в основном основывалась на широчайшей и разветвленной системе осведомителей. В нижайших ступенях которой стояли дворники, посыльные, разносчики и рядовые обыватели, обязанные постоянно докладывать о своих наблюдениях по цепи вверх — городовым и околоточным. Везде простиралось «недреманное око» охранки. Недаром основными жертвами Февральской революции в России оказались именно растерзанные полицейские и стукачи. Но революции революциями, а прозорливый поэт-сатирик Саша Черный в 1905 г. иронично упреждал желание полицейского при виде развевающихся красных флагов:

Дух свободы… К перестройке вся страна стремится, Полицейский в грязной Мойке Хочет утопиться.

Не топись охранный воин, -Воля улыбнется! Полицейский, будь спокоен -Старый гнет вернется!

Итак, переворот 1917 года и новый строй, новая власть. Но власть может быть новой только по составу и названию, а не по сути, иначе ей i и i; |0 давать иное наименование. Просто в новых обстоятельствах власть требуется обосновать на новый лад, под новой эгидой, а применять ее будут теми же старыми методами устрашения и наказания. Надуманные лозунги и призывы, возникшие у некоторых идеалистов и интеллигентов от революционной эйфории, очень быстро показали свою несостоятельность. Необходимость наличия аналога Тайной канцелярии, и реанимация системы «слова и дела» для власти была всегда очевидна. Да и кто лучше большевиков знал силу пропаганды и убеждения, которые, собственно, решают все в борьбе за умонастроение народа. Идеологическая пропаганда и есть та пифагорова точка, опираясь на которую можно перевернуть мир [113]. Зная это, большевики не могли оставить идеологию в свободной зоне, на меже споров, так как истинным должно быть только большевистское понимание. Но свобода слова, свобода дискуссий, свобода толкования, и последняя площадка индивидуальности, связанная со словом — свобода мысли — не имели четких юридических границ ответственности. Поэтому этому важному вопросу рано или поздно следовало дать теоретическое обоснование. Необходимо было придать желаниям и произволу власти вид законности. Подвести теоретическую базу под контроль над мыслью и попытался И. В. Сталин.

  1. МЕТОД СТАЛИНСКОЙ ПРИВАТИЗАЦИИ ИСТИНЫ

Изложим соображения о работе Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» [276].

Те, кто пытаются проникнуть в суть сталинских работ в области языкознания только с позиции языкознания, говорят о ее ординарности, примерно также оценивают ее, со своей стороны, философы. Обычно говорят об идеологической направленности работы против идеализма в языкознании. На самом деле работу Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» не следует растаскивать для оценок по искусственным клеточкам таблицы подразделений науки, хотя она и оформлена в рамках марксистско-ленинской философии. Заметный упор на полемику с концепциями Марра создает впечатление о ней как о прикладной, методической работе. Конечно, эта работа написана не для философов и смысл ее не в полемике с Марром. Эта идеологическая брошюра и может пониматься как методичка для прокуратуры и подразделений внутренних органов, и призвана навести мосты между высказыванием и действием в наиболее туманной для права сфере — в языке, там, где нет четких рамок права — в высказываниях человеком своих мнений и мыслей (разумеется, если они не являются публичными оскорблениями и не из области государственной тайны, для которых существуют юридические статьи в сводах законов всех государств). И естественно, что об этом, как об определенном указании, в работе ни словом не сказано — таков обычный стиль Сталина. Функционеры должны были догадываться о несказанном с полуслова, а недогадливых ждала незавидная судьба. И они понимали контекст—таков был отбор кадров. Впрочем, находясь в вихре событий, современникам было проще догадаться, чем нынешним исследователям.

Аргументация Сталина начинается с опоры на постулат из сочинений Маркса и Энгельса: «Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и материальное общение людей — язык реальной жизни. Представление, мышление, духовное общение людей еще являются здесь непосредственно вытекающими из материального соотношения людей» [165]. Развивая мысль, Сталин высказывается более определенно: «Оголенных мыслей, свободных от языкового материала, свободных от языковой «природной материи» — не существует». И — наконец — тонкий приговор инакомыслию: «Всякая попытка оторвать мышление от звукового языка ведет в болото идеализма».

Общий смысл сталинского логического построения таков. Материальная жизнь и отношения людей находят свое выражение в языке в виде звуковых обозначений представлений и организации их соподчинений. Таким образом, нормы жизни и мышления увязываются в прямое соответствие. Итак, путь языковых форм и норм проходит от практики жизни, от ступеней чувственного сознания к логическому познанию и мышлению в данных формах и нормах. Но с этими обобщенными положениями согласны многие ученые, далекие от марксистско-ленинских взглядов. В прямом направлении такие слова звучат как сакраментальное, торжественное провозглашение почти очевидных мыслей. Однако те, кто понимают эти вопросы скорее, как вектор пути онтогенеза языка и не подозревают, что Сталин намекает на тесную взаимозависимость и в обратном направлении! То есть — кто так говорит и думает, тот так и поступает!

Практическую суть марксизма можно представить в попытках управления ходом истории, путем революционного приближения потребного будущего. Первый этап, о котором мечтали марксисты (социальная революция) уже пройден в 1917 — власть в государстве у большевиков. Однако сознание народа не может быстро преодолеть пропасти прежних взглядов, да и окружающая действительность после социальной катастрофы с ее экономическим упадком не может сформировать ни социального, ни экономического оптимизма. К тому же методы правления большевиков — диктатура и террор — мало напоминают потребное будущее. Забастовки рабочих, протесты недовольных профсоюзов и восстания крестьян новая власть начала жестко подавлять чекистами и армией. Сотрудничество с бывшими партнерами по левой коалиции (меньшевиками, эсерами и анархистами) давно переросло в активную конфронтацию. «Десять лет, как жизни нет», — сетовал один из персонажей романа Ильфа и Петрова в конце 20-х годов. В заклинания Маяковского типа «через четыре года здесь будет город-сад», в начале 30-х годов уже никто не верил. Если сказать кратко, то революция свершилась, а лучше-то не стало ни сразу, ни через 10-15 лет. Для думающих людей стало очевидно, что проблем слишком много и вряд ли уровень жизни людей скоро вернется хотя бы к довоенному. Идеологизированное искусство и официальная пропаганда сеяли оптимизм, изображая радости новой трудовой жизни, а в действительности были бедность, подневольный труд и опасности. Деятели науки, искусства и интеллигенция, из тех, что еще недавно приветствовали революцию, и даже вначале приняли участие в строительстве нового строя, зароптали и потянулись в эмиграцию.

Даже если оставить в стороне лживость, мелочность и жестокость власти большевиков, усугублявшей тяжелое впечатление от новой жизни, то следует понять историческую неизбежность подобного кризиса ожидания, чреватого откатом и реставрацией. Практика всех предыдущих революций предоставляет богатый опыт для размышления на эту тему. Таков был фон реальной жизни, который и формировал представления людей. Но разве о таком соответствии языковых представлений и действительности, если строго следовать логике, говорил Сталин? Ведь если признать очевидность и естественность мыслей отчаяния и разочарования, которые посещали людей, и признать их соответствующими действительности, то это означало бы конец затеянного большевиками.

Одной из обычных «спасительных» идей, выручавших многих политиков в разное время, был поиск врагов, из-за злых козней которых желанное счастье никак не настает. Таковых врагов всегда было два типа — враг внешний (контрреволюционер, интервент) и враг внутренний (предатели, террористы и перерожденцы). Вся история успешных революций (например, английская и особенно французская) — это кровавая история борьбы с такими врагами, в которые чаще «назначали» вчерашних соратников.

Против внешнего врага надо крепить военную оборону. Эта борьба объясняет людям, куда уходят силы и средства, которые могли бы достаться трудящимся. Но все пугала первых лет советской власти (например, в виде толстых, страшных чемберленов, налезающих на СССР из-за земного шара) к началу 30-х годов уже изрядно надоели и потеряли силу реальной угрозы. Сталину вовремя повезло с реальными внешними врагами — на Западе набирал силу фашизм. С появлением фашизма старые пугала можно было спокойно выбросить. К тому же Гитлер и Муссолини сами подтверждали свой образ врага красноречивыми высказываниями и действиями.

С назначениями на роль внутренних врагов всегда было сложнее. Что делать с явными внутренними врагами, то есть пойманными с поличным предателями, террористами и уголовниками, известно. На такие действия есть нормы закона в любом государстве. Но таких врагов должно быть найдено много, а иначе будет трудно списать на них проблемы. Значит, надо искать скрытых врагов. Весь вопрос в том, по каким признакам выявить тех, чья деятельность является разрушительной для умонастроений граждан? Так рассуждая, можно показать, что как характер, так и объемы репрессий можно объективно вычислить из самой логики строительства новой власти, пытающейся удержаться. Никакого особого свойства, присущего коммунистам в этом нет. А есть логика насильственного удержания власти в условиях естественного колебания маятника общественного мнения после катастрофических социальных возмущений. Мы в большей или меньшей степени сталкивались с этим явлением при приходе к власти радикалов, как левого, так и правого толка (Аргентина, Чили, Германия, Камбоджа, Индонезия и др.). Для нас гораздо интереснее аргументация и магическая методология, с помощью которых оправдываются террористические меры по обузданию собственного народа.

  1. БЕЗ ЗАКОНА НЕТ ПРЕСТУПНИКА

Давно и метко подмечено в Древнем Китае, что без закона нет преступника! Только после установления норм и законов, как некоего мерила, можно квалифицировать какие-то деяния. Однако, оказывается невозможно выдумать любые нужные законы произвольно, в зависимос-1 и от пожеланий власти. Во-первых, установление несправедливых законов обличает лживость заявленного на бумаге государственного устройства, как для граждан данного общества, так и на международной арене. Это формально дает аргументированное законное право к свержению такой власти. Вот почему Конституция СССР и его законодательство были формально скроены так, что по существу провозглашаемых прав и законов не могли вызывать особых нареканий, ни у собственных граждан, ни у демократической международной общественности. Во-вторых, по юридической норме особенность большинства законов такова, что они вступают в действие лишь после совершения деяния и на скрытые мысли граждан распространяться не могут. Все это с очевидностью показывает, что традиционная юриспруденция не может помочь в борьбе с внутренним врагом, так как бьет по хвостам их деяний. За несовершенные действия, как и за невысказанные намерения наказания не существует, тем более за сомнения и мысли. Таким образом, поле сражения с таким скрытым врагом может располагаться только в области философии, где противник думает, что имеет право высказывать свои взгляды, так как взгляды не подсудны. Поле философии, как и поле любой мысли, слишком далеко отстоит от юридического поля, поля деяний. Кто сумеет навести мосты между ними, тот вымостит переправу для прокуроров и судей в область мысли. Что же связывает эти поля и что способно их сблизить, если это необходимо? Их сближает язык, более того — связанные с ним представления и логика. Например, представим себе стакан, наполовину заполненный водой. Примечательно, что в разрешении неопределенности в характеристике наполненности стакана (он наполовину полный или наполовину пустой?) философия и логика помочь не могут, но ее, в принципе, можно решить юридически. И в этом нет ни парадокса, ни нонсенса. Собственно, институты языка непрерывно именно этим и заняты — отслеживать и узаконивать языковые нормы, печатать словари. Например, можно издать юридический акт, по которому все наполовину заполненные стаканы следует однозначно называть полупустыми и все! В самом деле, вопросы, подобные оценке полноты содержимого стакана или когда куча камней перестает быть кучей, относятся не к философии, а к языку. Именно недостатки словесных понятий, не отражающих подчас многих градаций реальной жизни, создают провалы между понятиями и создают неопределенности. Так десять камней могут составить кучу, если они сложены вместе, а много больше не составят ее, если разбросаны и т. д. Влияние слова в юриспруденции огромно. Оно влиятельно как со стороны обвинения, так и со стороны защиты. В противном случае, например, ни о каком суде присяжных, как наивысшей форме организации юриспруденции не стоило бы и говорить. Казалось бы, достаточно найти определение данного деяния, затем найти в перечне законов параграф закона, и суд окончен. Однако удачная речь защиты, и обвиняемый может быть оправдан вердиктом присяжных, несмотря на факты, представленные обвинением. Итак, мы видим, что наши словесные представления вполне могут быть выставлены на юридическом поле наравне с фактами. Дело в том, что одинаковые случаи бывают только на словах, а цепь последовательных событий может быть не связана причинно-следственными связями. Разбирательство же происходит с помощью слов, и из них же строятся определения. Фактически людей всегда осуждают не за деяния, а за словесное определение деяний, вменяемых обвиняемому, к которому в спорах с адвокатами придет суд. Поэтому же принципу степень соответствия наказания реальной вине обычно колеблется и может быть опротестована по закону. Но сталинский суд не был беспристрастным даже в теории, он был идеологическим. Он вершился без заседания присяжных, а презумпция невиновности была практически отменена классовым подходом. Тем не менее, оставалась обширная область, формально не подпадавшая под контроль — разговоры, обмен мнениями. Собственно, судить помыслы, взгляды и побуждения всегда было епархией морали, а не суда [116]. Однако, маркировка грани между моральным осуждением и юридическим зависит от ценностной квалификации поступков. Как показывает практика, у революций и у диктатур, при такой маркировке юридической границы имеются аргументы, отличные от принятых при демократических режимах.

Из этих примеров читателю уже понятно, что именно язык, а не философия и право, является тем троянским конем, спрятавшись в котором, можно ворваться в хорошо укрепленные крепости, как й философии, так и в юриспруденции. Попытавшись контролировать эти области, можно установить такие принципы, по которым гражданина можно затащить в судилище и осудить только за высказывания и суждения.

  1. «ТЕБЕ ПРИСТАЛ ОШЕЙНИКУЗКИЙ…»

Если материальная жизнь отражается, оформляется в языке (прямое соотношение), то очевидно возможно и обратное влияние. Это то, что обычно называется магией. Магическое воздействие — это когда с помощью потока слов пытаются повлиять на материальную жизнь. Магия всех заклинаний зиждется на суггестии, на неистребимости памяти, на необратимости восприятия.

Обычно понимание магии людьми заужено и ограничено рамками колдовства, знахарских заговоров и мистики. Но это — упрощение. Магия, гипноз и ранее названная суггестия (внушение) почти тождественны I корнях. Влияя на сознание людей с помощью языка, мы, по крайней мере, заставляем людей видеть плоды их деятельности под нужным умом, вплоть до того, что можно заставить видеть то, чего нет. Именно магию слова имел в виду Сталин (впрочем, как и инквизиция до него), когда ужесточал ответственность за слово и почти приравнивал его к действию. Он понимал, что в идеале с помощью авторитетно сказанных (слов синхронизировано доведенных до массового сознания, можно воплотить в жизнь многое. Это убеждающее словесное воздействие может быть уподоблено воздействию хороших адвокатов на присяжных, когда все факты, изложенные обвинением, неожиданно предстают для них в ином свете. Внушаемому скоро становится что-то понятным, он находит объяснение и соответствие сказанному, и этим еще более убеждается в справедливости внушаемых слов. Так, человек из убеждаемого становится самоубежденным. Теперь он уже не разделяет чьи-то взгляды, а сам является их убежденным проводником. Такому человеку, как зомби, можно спокойно поручить любое ответственное задание от имени партии, от имени государства, светлого будущего и пр. Если этим кодифицирующим свойством слов пользовался Сталин, то этим же свойством могли воспользоваться и враги! Если практика воздействия советской пропаганды на массы показывала результаты, так почему этого не мог бы продемонстрировать и противник? Теперь органы госбезопасности имели право схватить гражданина за высказывание и объявить его врагом. В сущности, Сталин в свой работе о языке обосновал законность репрессий со стороны органов НКВД за высказывания и мысли.

Логическая цепь связей такова: человек говорит так, значит он думает так, так убежден. Но, как пишет Сталин, мысли и убеждения не вырастают на пустом месте. Они вырастают из практики жизни в материальном мире. При этом Сталин постоянно ссылается на авторитетность основоположников марксизма. «Язык есть непосредственная действительность мысли» [164]. И зачем человек говорит? Чтобы информировать, убедить других! Теперь надо решить главный вопрос — полезно ли то, в чем нас пытаются убедить. Если вредно и наносит ущерб марксизму (например, идеализм), то это враждебная позиция, с которой следует бороться. Большевик — это радикал, и, следовательно, большевистские меры будут радикальными — не только с идеями в. умах, но и с их носителями по типу «нет человека — нет и проблемы».

В общем виде колдовская методика осуществлялась следующим образом. Используя негативное отношение общественности к явлению, или объявляя это явление негативным, идеологами назначаются общественные слушания по конкретной проблеме, на которых обкатывается аргументация и нагнетается определенное мнение. Вначале этому явлению даются определения, используя которые формируется образ врага, и объясняются его действия и их следствия, доселе казавшиеся невинными. Можно начать с собраний в клубах или общежитиях для осуждения мещан, стиляг, космополитов, пьяниц, болтунов и т.п. Осуждение на собраниях коллектива носит порицательный или административный характер. Далее можно увязать катастрофические или преступные события с явлениями, осуждаемыми в обществе и довести подозревае-мыхдо суда. В суде припоминают все по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька». Достаточно, для примера, послушать выступления Вышинского на процессах 30-х годов. Позднее этот принцип выразился в народной поговорке «Сегодня носит «Аддидас», а завтра Родину продаст». Создающееся у общественности впечатление виновности подсудимого, желательно усугубить признаниями, оправданиями и подавленностью обвиняемого. Нагнетая обвинения, прокурор может завершить их требованиями к суду безжалостно наказать виновных. Но суд, «принимая во внимание» слабые протесты защиты, может, изображая объективность и гуманизм, присудить вместо смертной казни десять лет лагерей. Реакция зала — радость и аплодисменты, как за суровость, так и за гуманизм суда. Людям со стороны, из другой эпохи, такой суд может показаться каким-то жутким наваждением. Они не понимают, что перед этим судом, с населением уже проделана большая работа по модификации сознания внушением подходов и мыслей.

Для внушения позитивных впечатлений от своего существования, режим нанимает деятелей искусства и интеллигенцию, которые оформят нужную мысль в образах искусства и науки, прислонив ее к уважаемым ценностям. Идеологически выверенную мысль они оформят в виде песен, плакатов, спектаклей, фильмов, поэм, романов, научных выводов и пр. Так, например, режиссер Ленни Рифеншталь, не будучи членом партии, в 1933 и 34 годах сделала два великолепных фильма о приходе Гитлера к власти. Самое замечательное, что оба фильма убедительны хотя бы и тем, что в них нет никаких комментариев за кадром. События фильма «Триумф воли» происходят на стадионе. Зритель делается как бы свидетелем собственных впечатлений. Тут весь фокус в подаче магии образов и слов. В фильме Гитлер с жаром говорит лишь об устремленности к миру и процветанию нации, а образы мощи и готовности сотен тысяч людей с лопатами дают уверенность в достижении всех поставленных им задач. Все выглядит очень убедительно. В СССР, в то же самое время, мы найдем немало схожего, что заставляет некоторых бездумно сближать фашизм и большевизм только на основании формы. Однако я бы не стал оценивать родственность только на основании общности избранных методов правления и воздействия на людей. Активная жизнь в воде создала рыбу, ихтиозавра и дельфина, а полётов в воздухе — птиц, птерозавров, комаров и летучих мышей, но, несмотря на сходство, они не родственны друг другу. Кстати, древние греки осуждали тиранию не за характер правления и не за понижение благосостояние народа. Тиранами называли всех узурпаторов, в том числе и делавших благо своему народу, но пришедших к власти любым незаконным путем. Но, если Сталин может считаться тираном, то Гитлер пришел к власти не в результате переворота или путча, а на вполне демократичных выборах! Таково влияние магии, прежде всего, слова.

Именно благодаря «воспитанию» масс можно втереть народу любые «очки» и он будет благодарно твердить «все хорошо, лишь бы не было войны…». Человек свыкнется с отсутствием у себя денег, жилья и удобств, но будет радоваться всем официальным торжествам, полету Гагарина и перевыполнению плана по углю. А в причинах бедности населения следует обвинить международный капитал, который готовится к ядерной войне против СССР. Не надо думать, что этому подвержены только люди, воспитанные в СССР (как их назвали — «совки»). Не менее удачное оболванивание народа, а иногда и более успешное, происходило и в Японии, и в Италии, и в Испании, и в Германии, и в США. Так доведённое население Германии души не чаяло в Гитлере и считало его взгляды своими. Поражение этих стран в войне вовсе не опорочило действенности методов массового внушения [283]. Метод работает, он совершенствуется и применяется до сих пор от рекламы до выборной компании. Обычно ему дают разные названия, но суть остается прежней. Сейчас он может называться различными иностранными терминами — то имиджмейкерством, то пиар-кампаниями или промоуторством, оставаясь, в сущности все той же магией внушения или попыткой языковыми заговорами изменить действительность. По отношению к большинству вещей в мире люди получили мнение не из собственного опыта, а по желанию других повлиять на них (иногда из лучших побуждений). Таким образом, сознание большинства людей мифологизировано и не имеет твердых оснований личного опыта. Все новости и читаемые книги мы потребляем только из доверия, в отсутствии при этом злого умысла. Но это внушенное доверие подвижно и его можно нарушить новым внушением. Задача политиков, в основном, состоит в том, чтобы разрушить предыдущий, и создать, а затем внушить новый социальный миф, который стабилизирует режим. Сейчас нам в России старательно внушают, что человечество не придумало ничего лучше капитализма, и пугают ужасами коммунизма. Знаменательна передача постперестроечного телеэфира, одним из авторов которой был композитор Курехин. Используя особую магию внушения авторитетных СМИ, Курехин доказывал, что Ленин был грибом. Убеждая, он использовал научную терминологию, схемы, приводил аргументы. И дело не в том, что ему не поверили, а том, что многие это помнят до сих пор, так как почувствовали в тот момент зыбкость и слабую аргументированность прежних своих мнений, как о Ленине, так и обо всем остальном, когда лишились поддержки и авторитета власти.

  1. ИЗМЕНЕНИЕ УБЕЖДЕНИЙ С ПОМОЩЬЮ НЕЙРО-ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ПРОГРАММИРОВАНИЯ (НЛП)

Последние два десятка лет психологами исследовались речевые паттерны, то есть фрагменты высказываний, которые отражают или создают у человека убеждения. Эти исследования можно было бы отнести к обычной практике прикладной психотерапии, однако при внимательном рассмотрении НЛП не укладывается в рамки одной психотерапии и является междисциплинарным исследованием. Тему развили американцы [79].

Если, как мы неоднократно отмечали, язык своими свойствами объективно формирует взгляды, говорящих на нем людей, то это справедливо и в частном, субъективном варианте, для отдельных людей. Все наши убеждения воплощены в языковые формы и представляют собой некие лингвистические паттерны. Часть из них опирается на глаголы, отсылающие нас к конкретной сенсорной модальности (смотреть, видеть, касаться, чувствовать, слушать и т.д.), в справедливости которых мы давно убедились на практике, а часть «впечатались» в память на протяжении жизни, но их справедливость сами мы не проверяли. Когда человек говорит, то не думает и не подыскивает точных слов к содержанию своей мысли. Если в языке существуют целые блоки, содержащие куски определений и мыслей, то зачем каждый раз разбирать их до слов, проще ими пользоваться. Мы пользуемся давно заученными вербальными штампами. Часть из этих штампов выучена еще в раннем детстве, а часть найдена нами самими на протяжении жизни. Но главное то, что эти же штампы употребляют и окружающие. Таким образом, убедительность чужих высказываний строится не столько путем воздействия на нашу способность к рассудительности, сколько на использовании давно всем известных вербальных формул. Ведь известное обычно уже не подвергается критике.

В сущности, в штампованных формах заключается магия языка. Ведь одно и то же событие или предмет можно описывать по-разному, превращая полстакана воды из «наполовину пустого» в «наполовину полный». Употребляя «нужные слова», мы можем заставлять людей делать то, к чему они не были готовы еще минуту назад, так как смотрели на явления иначе. Под словом «смотрели», чаще всего оказывается словесный паттерн, которым обозначалось или с помощью которого «понималось» это явление. «Неверные» слова могут принести боль, горечь, причинить вред, ввести в заблуждение. Не случайно в народе существуем форма спрашивать очередь не «кто последний?», а «кто крайний?». Взгляд на событие зависит от описания этого события, а описание рождаемся от общих жизненных установок. Получается, что вначале мы должны выстроить общее отношение к жизни, потом через эту призму отношение к данному событию, прежде чем будет возможно описать его словами. В противном случае, мы будем равнодушно описывать некую последовательность событий, которым мы были свидетелями, и не более того. Потому что даже для цитирования чужих свидетельств и мнений уже необходимо, хотя бы отделить их от фактов, то есть упорядочить, классифицировать события, что уже требует критериев. Именно и виду этих процессов следствию бывает очень трудно отделить свидетельства фактов, от мнений и впечатлений свидетелей.

Подавая словами свою точку зрения, человек влияет на слушающего, вне зависимости оттого, соглашается с ним слушающий или нот. В результате слушающий симпатизирует говорящему, или он его раздражает. Все это подробно обсуждалось, когда мы касались суггес-1ии, которой обладает любая речь. Размышляем мы тоже на языке словестных штампов, в которых суггестия воплощена в их конструкции. При этом, для того чтобы не соглашаться (то есть пользоваться контрсуггестией) требуется гораздо больше усилий, чем для того, чтобы соглашаться, точнее не сопротивляться. Впрочем, как говорится еще у Шекспира в «Гамлете»: «нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым».

Несколько слов о словесных паттернах. Например, даже заявление «дважды два — четыре» можно рассматривать под разными углами зрения. Во-первых, в его основе лежит объективная опытная информационная часть (в данном случае математика). Именно она обладает выраженной суггессией. Во-вторых, — субъективная составляющая — степень нашей уверенности, в том, что мы заявляем. Отметим сразу, что на свете не так много вещей, где степень нашей уверенности велика. Вслед за этим отметим, что в списке того, в чем мы убеждены, немало ложных представлений, а среди моря того, над чем мы мало задумывались, вся карта описания реального мира. При анализе можно быстро обнаружить, что очень мало того, что мы познали на собственном опыте, и почти все знания мы получили словесно (устно или письменно). Многому научили родители, учителя, друзья и просто собеседники. В этих знаниях много противоречивого. Многое из заученного имеет альтернативу, о многих альтернативах мы знаем, о многих догадываемся, но о большинстве не подозреваем. Все перечисленные факты и размышления не составляют открытия. Однако, понимая сказанное, можно перейти к активным отношениям со штампами. То есть формировать нужное отношение к проблеме, подбирая к замку проблем ключик требуемого отношения. Собственно это есть то, что называют кодированием внушаемых людей, которых, как известно, большинство. Штампованными в обиходе являются не только фразы и мысли, но и жесты, выражение эмоций, одежда и прочее. И весь этот арсенал можно задействовать. Собственно НЛП, даже в интерпретации Роберта Дилтса, которого преподносят как крупнейшего специалиста по нейро-лингвистическому программированию, и лидера в области теории и практики НЛП, носит явно прикладной характер. Но то, что преподносит Дилтс лишь малая практическая часть засекреченного исследования, предназначенного для подготовки разведчиков, контрразведчиков и политиков. Как обычно бывает у американцев, популяризация упрощенного варианта предлагается для целеустремленного переиначивания жизненных убеждений в целях достижения успешности, богатства и самоощущения уверенности. Это можно назвать перекодированием или самокодированием.

Любые новые методики и тем более новые научные подходы требуют своей терминологии, своего языкового оформления. НЛП тут не исключение. Вводится понятие «фрейма», то есть «рамки» для описываемой картины. Например, общая картина — сегодня мы имеем солнечный день, а назавтра прогноз — дождь. Эту картинку в сознании можно окрасить в разные аспекты переживаний, то есть создать ей «рамку», используя, например, разные предлоги. Негативно-пессимистическое — «Сегодня светит солнце, но завтра будет дождь», нейтральное «Сегодня светит солнце, а завтра будет дождь» и радостное «Сегодня светит солнце, даже если завтра будет дождь». Благодаря смещению акцентов в последнем варианте внимание сфокусировано на положительном утверждении, а негативное отправлено на задний план. С помощью этого нехитрого приема (от «но», через «а» или «и» к «даже если») можно преобразовать любое альтернативно построенное предложение (от «да …,но у меня есть проблемы» к «…даже если у меня есть проблемы»). Дилтс, а вместе с ним и остальные психологи от НЛП, пытаются внушить нам, что открыли принцип, который еще в Древнем Риме звучал так: «Часто мы не столько нуждаемся в помощи, сколько в уверенности относительно нее». Во-вторых, если обобщить большинство проблем, корректируемых НЛП, то основа их в том, что современная грамматика западно-европейских языков склоняет, думающих на них людей, к пониманию большей определенности и однозначности, чем это имеет место в ситуации действительности. В действительности обычно нет той необходимости в определенности, противопоставлении или альтернативном выборе, к которому подводит, например, английская грамматика. Стоит только заменить жесткое понимание «или» на объединяющее «и», строгий порядок направления на необязательный, как мнимая определенность, навязываемая, например, грамматикой языка снимается. Это вовсе не означает, что в мире нет развитых языков, которым не свойственны крайности английского. Например, русский язык, латынь. Вот изложением методов, переформирующих эту уверенность на подсознательном уровне, за счет языковых формул, «заклинаний», и заняты энтузиасты НЛП. Эти комментарии, однако, не отменяют обобщенной справедливости подмеченного.

Если цель направляет деятельность, то попытки «реально посмотреть на вещи» обычно враждебны этой деятельности. Они враждебны хотя бы потому, что объективизируют проблему и тем самым ставят вас в зависимую позицию. Если строить жизнь с целью, сформулированной как достижение окружающего вас «комфорта и безопасности», то на практике оказывается, что это путь сплошных неудач. Это потому, что редко кто может заявить, что смог достичь поставленной цели. Если же мы сумеем переформулировать цель, то неизбежные неудачи могут оказаться вне заявленной оси, и не будут травмировать нас неуспехом. Одним из приемов, какими можно этого достичь — это перевести расположение цели из внешних результатов во внутренние. Если целями станут внутреннее совершенствование, обучение, закалка характера и  т.п., то неудачи сюда уже входят в качестве тренировки положительных качеств, а не внешних помех успеху. Многие положительные устремления в своей словесной оболочке содержат негативные утверждения, которые всплывают при неуспешных попытках и дремлют в скрытой форме. Неотъемлемой частью мысли «Я не хочу быть трусом» является утверждение «быть трусом». Отсюда ясна задача — перевести вербальную форму описания задачи в более приемлемую оптимистическую форму. Например, переключить внимание с проблемы (в чем проблема) на результат (как достичь желаемого), с ошибки (кто или что является виной) на обратную связь (что необходимо), с невозможности на «как если бы» и т.п. В качестве приемов переформирования взглядов можно использовать изменение масштаба при рассмотрении события. Этим можно ослабить негативные последствия в ощущениях, даже сменить их окраску. То есть «посмотреть на ситуацию со стороны» или «как на совершенствование приобретаемого опыта». Постараться найти позитивное или нейтральное начало. Некоторым покажется, что постоянные страхующие попытки «отвернуть лицо» от неудач — это страусиная политика немужественного человека. Возможно, так можно было бы посчитать, если бы мы не обладали долгосрочной памятью. Однако, если в нашей памяти фиксируются события, то нам далеко не все равно, из чего составлен этот список. Будет ли это список неудач, пропущенных мячей или это список забитых нами голов? Этот список способен со временем сам формировать наш взгляд на проблемы и на прогноз их решения. Он может тянуть вниз или поддерживать нашу уверенность. Вот почему важно не усиливать сальдо не в нашу пользу.

Следует понять и то, что переформирование проблем не имеет ничего общего с избеганием решения проблем. Просто высказывание может содержать в скрытой форме впечатления о безнадежности, беспомощности или никчемности, которые содержатся не столько в ваших собственных суждениях, сколько в лексических формах. Для того, чтобы они не помешали достижению успеха, нужно изменить подобные ограничивающие суждения, переместив акцент на надежду, на уверенность в своих силах. Все дело в том, что вас никто не заставляет менять ваши взгляды, а приглашают научиться формально изменять словесные формы ваших высказываний (мыслей). Согласно теории НЛП ожидание является ментальной схемой будущих действий и последствий, а потому не может быть не учитываемым и безразличным элементом для формирования желаемого результата. В основе многих разочарований, имеющих многочисленные последствия, являются обманутые ожидания. В результате разочарования, подобно ржавчине, разъедают сомнениями многие начинания.

Дилтс вводит понятие мыслей-вирусов. Каждое предложение содержит некое высказывание, которое скрыто базируется на комплексе убеждений. Разворачиваясь с помощью логики в мозгу, подобно программе вируса, эта мысль порабощает, вытесняет остальные. Решив согласовать свои поступки с этой мыслью, человек чаще всего «оживляет» негативные программы, и они могут стать «самоисполняющимися». Например, тяжелобольному человеку, из лучших побуждений, говорят: «Знаете, если вы по-настоящему заботитесь о своей семье, то вам придется подготовить ее ко всему». Это означает — «Перестаньте заниматься ерундой, подготовьтесь к смерти». Особую опасность здесь представляет то, что попытки вернуть утраченное здоровье требуют финансовых затрат, забот со стороны семьи, но лишь оттягивают неизбежный конец. Эта мысль лишает духа сопротивления и надежды. С такой мыслью шансов выжить нет. Вирусы-мысли могут иметь приличный вид «троянского коня», вред от которого раскрывается лишь в последствиях.

В силу прикладного характера большинства несекретных работ по лингвистическому программированию, где все существенное, кроме общих рассуждений, отсечено, мы не станем углубляться в конкретные проблемы. В теоретическом же плане тут мало нового. Это соединение известных наработок в области психологии, нейрофизиологии и лингвистики. Формально теоретические основы НЛП применимы во всех языках, но, как мы уже показали, не следует обольщаться общностью гуманитарных проблем. Не все, что хорошо «работает» в одном языке можно с легкостью перенести в другой. Если выводы, сделанные для другого языка, еще можно распространять для французского или итальянского, то надо быть осторожным с немецким, а полная аналогичность применения для русского уже сомнительна. Так в русском языке порядок слов не так строг, и поэтому общих затверженных фирм в нем меньше. Если же тип языка не важен, то мало что останется от участия лингвистики в НЛП. Впрочем, то, чему «учит» Дилтс, не может избавить нас от использования штампов, и обыватель, прочитав умную книгу, остается примерно на том же уровне навыков, что и без нее. Но он хотя бы поймет, что язык подобен среде, а не пустоте, что у него есть свойства, определяющие направление вашей мысли, хотя до этого вам казалось, что он управляется вашей свободной мысли. Однако человек не может находиться в состоянии непрерывного напряжения, подозревая, что свои и чужие мысли и жесты для управления его сознанием. При таких установках не далеко до маниакального психоза. В целом при изложении НЛП получается эффект циркового фокусника, который демонстрацией этапов как будто разоблачает свой фокус, но в конце показывает, что наша наблюдательность осталась на прежнем уровне. Никакая демонстрации не в состоянии отменить закономерности нашего восприятия и I помета языка.

  1. ЧЕРЕЗ ПОТРЕБНОСТЬ К ЧЕРТАМ ХАРАКТЕРА

Исследованиями показано, что под склонностью к чему-либо следу! м понимать «закамуфлированную» потребность [191,192]. Склонность, таким образом, вид направленности. Потребность психологически связана с отсутствием или недостатком, чаще всего мнимым. Истинные недостатки только потому и сохраняются, что остаются вне критики и внимания. Нередко индивид или общество считают, что с этим качеством все в порядке, и его имеется достаточно. Консервативную роль в этих процессах могут играть привычки и обычаи. Склонности, в обобщенном виде, рождают черты характера. Обобщенные черты характеров сливаются в некий этнический образ — национальный характер. Итак, внешние условия порождают особое внимание к чему-либо, рождают потребности и склонности. Однако опыт деятельности на пути этого стремления показывает бесполезность одних мер и условия выполнения других. Они отражаются в языковых нормах и рождают особенности логики и психологии данного народа.

Разумеется, со сменой исторических особенностей, постепенно меняются и соподчиненные этим изменениям склонности и недостатки. Так, если на протяжении веков страна лесов, болот и речушек превращается в страну степей и перелесков, то и язык, и национальный характер народа, непрерывно проживающего тут, меняется. Если же налицо консервативность условий жизни и природных условий, то они укореняются как типичные особенности, освященные временем и окостеневают, отождествляясь с самим народом, носителем этих особенностей. Эти особенности начинают ощущаться как традиционные национальные черты. Так формируются стабильные этнографические черты, разнообразно проявляющиеся как в обиходе, так и на поведенческом уровне.

Разумеется, какие-либо отдельно взятые черты нации не являются совершенно уникальными и могут быть продемонстрированы и у других народов. Об этом говорят многие исследователи. Например, говорят, что грузины вспыльчивы. Но это же типично для испанцев. Или, например, если сравнивать с итальянцами или французами, то русские выглядят эмоционально сдержанными. Однако, если сравнивать нас ci финнами или шведами, то такое заключение выглядит ошибочным. Разве немцы в основном блондины? Нет, блондинов у них меньше половины населения, но в сравнении с французами или южными европейцами они выглядят блондинами.

Тут интересно заметить, что народы, контактируя с соседними, вменяют в особенность другим черты стереотипа, который им самим, по их мнению, не присущ. Кроме того, сравнения проходят не со всеми народами, а только с теми, с кем они поддерживают наибольший контакт (в силу общих особенностей языка или территории или конкретной деятельности). Так американцы, как сравнительно молодая нация (с отсутствием древних традиций), с быстрым ритмом жизни, считают англичан консервативными. С другой стороны, в Латинской Америке у англичан отмечают, прежде всего, иные черты — честность и интеллектуальность, приправленные эгоизмом и склонностью к господству. Все это происходит потому, что выделение «Мы» имеет смысл только в сопоставлении с «Они». Каждое отдельное значение национальной черты связано целой системой ценностных ориентации сегодняшнего дня, обычаев, исторических фактов, труда в определенных физических и психологических условиях, языковых особенностей, диктующих способ и направление мышления. Нередко эти оценки, предпринятые на исторически небольшом отрезке времени, но значительном, с точки зрения человеческой жизни, приводят к скороспелым выводам относительно национальных потребностей и склонностей.

Небольшой пример. В начале XVIII века в Европе, вслед за отшумевшими событиями предыдущего века, англичан многие считали склонными к бунтам, перемене и революциям, а французов народом консервативным. После событий начала XIX столетия, консерваторами стали считать немцев и русских, у которых надолго задержались крепостное право и которых не коснулось европейское стремление к демократии. После революционных событий XX века от России, теперь напротив, ждут дальнейших проявлений нестабильность авантюризма. Неоднократно упоминалось, что при всем различии и, часто, кажущейся противоположности характеров, мы с немцами внутренне похожи гораздо более, чем с иными западноевропейцами,

Еще пример — отношение к немцам. После Семилетней войны в Европе, в середине XVIII столетия, немцы надолго выпали из активного участия в европейских войнах. Хотя Пруссия и была центральным звеном в этой войне, в зависимости от отношения к которой, и происходила разбивка стран-участниц на два враждующих лагеря, но при этом каждая из стран имела свои цели для участия в этой войне. Более того, Пруссия пыталась решить свои «немецкие» вопросы, которые выглядели частными среди целей двух больших коалиций. Все это, и сравнительно спокойная предыстория XVII века предопределили то, что немцы не остались в памяти как воинственный народ. Б0Л1 о того, к середине XIX столетия, немцы дали культуре множество имен всемирно известных художников, писателей, поэтов и композиторов (Гете, Бетховен, Гайдн, Эйлер, Линней, Шиллер, и др.). Развито науки, технической мысли и искусства, а также слабая военная реакция на нашествие Наполеона, позволили многим посчитать немцев народом сентиментальным, мечтательным и склонным к изобретательству. Но, как мы знаем, ко второй половине XX века эти взгляды кардинально преобразились. После двух мировых войн в XX веке отношение к немцам стало настороженным. Однако и этот новый взгляд, Ш мы видим, исторически не является полноценным. Просто у немцев, поставленных объективными условиями в определенные рамки выбора, сработала одна из граней их национального характера. И эти грани никакого прямого отношения к милитаризму не имеют. В настоящее время, после второй мировой войны, немцы вновь перешли в один из вариантов устойчивого состояния своего национального характера. Однако нет никаких гарантий, что сегодняшний «мирный» немец никогда не будет поставлен обстоятельствами в то положение, мри котором в прошлом в нем неоднократно просыпался беспощадный воитель.

Впрочем, наличие таких двух полюсов национального характера, как проявление разных черт в труде и в бою, присуще всем нациям и опрометчиво считать только одно проявление подлинным, естественным и природным, а второе наведенным и случайным.

Но все же трудности и неудачи в составлении социально-психологического паспорта этнической общности отражают только несовершенство наших подходов.

Основными методами, применяемыми в обществоведении, являются: этнографический подход, психологический, историко-культурный под ходы [119]. Однако все они находятся в плену исследований поведения личности и коллектива. Отсюда попытки определять национальный характер через понятие абстрактной «базовой личности». Одни приходят к биологической интерпретации. Отсюда национальный характер видят, как врожденное качество, диктуемое генетикой. Другие кладут в основу фрейдистские элементы психосексуального развития. Некоторых психоаналитика довела до смешных выводов. Так, английский этнолог Джоф-фри Горер вполне серьезно утверждал, что особенности русского национального характера происходят от обычая русских туго пеленать младенцев [5]. Разбираясь с проблемой национального характера, И. С. Кон, как и многие другие, видит ее как исследование в области типологии социально-этнических процессов. При этом призывает к сотрудничеству социологов, этнографов, психологов и историков. С надеждой взирая на их помощь, о возможности связи национального характера с языком он даже не упоминает.

Но коллекционирование и усреднение черт и мнений, к которому прибегают большинство исследователей, тут оказываются бессмысленными. Надежды на то, что мысль сама очертится после обработки компьютером массивов данных, не оправдались. Это должно было продемонстрировать, что этнический характер не фикция или среднее мнение, рожденное статистикой мнений. Национальный характер весьма устойчив, и его невозможно изменить ни просвещением, ни административными мерами упразднения или внедрения чего-либо. Но он гибок и изменчив в пределах своих возможностей. Однако верной модели, учитывающей эти возможности и модификации в новых исторических обстоятельствах, до сих пор не создано. Что говорит, прежде всего, о том, что основополагающих звеньев и методов при таком подходе к исследованию предмета тоже нет.

Меняющиеся исторические условия могут способствовать преимущественному проявлению и закреплению одних известных черт в ущерб другим, но на основе качеств, традиционных для данного народа на протяжении ряда поколений. Конечно, со временем меняются язык и генетический фонд народа, как за счет заимствований и смешений, так за счет изменения условий жизни (территориальные границы расселения) конструкцией языка. Разумеется, на этом пути анализа могут встретиться и частные проблемы, связанные с психологией и историей жизни самой личности. Но вопрос соотношения частного и общего — это как раз вопрос национального характера.

Большинство нынешних исследователей понимают национальный характер как некую виртуальную характеристику, возникающую в виде усреднения из статистических обследований. Главный недостаток такого взгляда в том, что уверенность в полученных результатах существенно колеблется, а выявленные закономерности получаются с помощью большого экспериментального труда. Выводы, основанные на данных статистического характера, всегда сомнительны для частного применения. Дело даже не в уверенности в численной достоверности выборки. Во-первых, трудно стандартизировать то, что лежит в основании статистических выборок. Какие нужны анкеты, какова полнота списка характеристик, каков характер самого опросника или замеров? И наконец, самое главное — что мы изучим этим способом? Особенности среднестатистического русского человека или некую особенность, присущую любому, говорящему на русском языке, как на родном? Так как при статистическом подходе остается непонятно, что в полученных данных от антропологии, что от физиологии и психологии, а что от языка, истории и экологии. Вопросов тут возникает масса.

  1. ТРИ КИТА НАЦИОНАЛЬНЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ

Нация, согласно определению, это исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории и культуры. Таким образом, основополагающими являются три давно выделенные характеристики: язык, территория и культура. И хотя эти три составляющие названы по отдельности, но при формировании нации они могут носить взаимоподчиненный характер. Так территория включает в себя рельеф местности, климатические и экологические особенности. В совокупности они влияют на формирование понятийной структуры языка и его грамматических правил. Частично мы уже рассматривали эти влияния на примерах мировых языков. Эти же характеристики места проживания накладывают отпечаток на формирование культуры и экономики. Горные районы, районы севера, пустынные районы или районы тропического леса — все они по-разному формируют требования для успешного выживания народа в этих условиях. Жизнь в определенных условиях рождает многообразие поведенческих комплексов и правил, которые закрепляются в культурных традициях. Плодородные равнинные земли более комфортны и позволяют прокормить большое число людей на единице площади, при сравнительно малых затратах труда. Высокогорья, болота, пустыни и районы Крайнего Севера не дают такой возможности. Отсюда есть районы исторически малонаселенные и густонаселенные. Проживание в густонаселенных районах требует формирования одних поведенческих стереотипов, а в малонаселенных — других. В условиях скученности, неизбежное столкновение интересов, формирует зависимость людей друг от друга и от властей. Необходимость отражения качества общественной зависимости приводит к формированию соответствующей грамматики и понятийной сферы. Из отражения общественной и экономической зависимости рождаются все формы, как восхваления и величия, так и непочтения и критики. В условиях малонаселенных мест, где зависимость от природных условий неизмеримо выше зависимости от общественных институтов, формируется язык и его грамматические правила, отражающие первенство законов природы перед человеческими установлениями. Все черты независимости горцев, жителей пустынь и Севера формируются именно под влиянием этих факторов. Известны психологические экспериментальные работы, в которых изучалось, так называемое, «личное пространство» вокруг человека. То есть, то непосредственное пространство, которое почитается личным, и вторжение на которое рассматривается как агрессия и вызывает негативные эмоции. Так, например, у жителей мегаполисов оно составляет не более 30-50 см, в то время как у горцев, оно достигает нескольких метров. И если раздражение горожанина вызывает только толкотня и давка, то «наглое» приближение непочтительного чужака к горцу на расстояние нескольких шагов вызывает у него ту же реакцию.

К общим различиям добавляются частные, характеризующие выбранный тип хозяйствования, позволяющий формировать культуру. Это может быть сельское хозяйство, животноводство или разновидности охоты, рыболовства и собирательства. Эти особенности дополняют характеристики взаимоотношений между людьми и природой в области языка, культуры и религии. Неоднократно демонстрировалось формирование антропоморфизма в религиях перенаселенных комфортных районов и бестиарный характер богов и духов природы в религиях народов, живущих в экстремальных условиях [36, 148, 336] Более того, формирование четкой иерархической структуры в «обществе» богов, как и формирование единобожия, происходит совершенно не случайно в тех районах, где зависимость благополучного существования людей, все более замыкается на взаимоотношения людей в обществе. Возможность жить даже подаянием, множественность окружающих людей, деление на подчиненных и начальствующих, формирование нравственных норм в иерархическом обществе, проблемы найма и оплаты труда — это все то, без чего христианство невозможно понять. Отсюда проповеди адептов христианства, например, на бескрайних просторах Сибири, где каждый выживает охотой и не имеет ничего лишнего в своих кочевках, не знает денег и экономического рабства, практически сводятся к бесполезным попыткам заменить «испытанные» божества на непонятного Богочеловека, не дающего ни удачи, ни предсказаний, столь необходимых в экстремальных условиях жизни. Ведь в христианстве заложено не критикуемое земное общественное неравенство, кроткое терпение которого компенсируется благами после смерти. А как быть, если это имущественное и общественное неравенство не имеет отчетливых черт у данного народа? Если вычленить правила гостеприимства, обобщенно носящие всечеловеческий характер при разнообразии форм и обрядов, то видно, что нравственные нормы христианства носят социальный характер. Постоянно делиться и жертвовать во имя ближнего можно только в обществе большого числа людей, обладающем излишком производства, а еще лучше, в некоей коммуне, где сосед готов сделать то же самое в отношении тебя. Жить гостеприимством можно только при большом выборе людей, живущих в округе. Будет обременительно и странно постоянно делиться последним и необходимым с явившимся чужим человеком в пустынной местности, особенно если он не желает трудиться вместе с тобой. По образу жизни жители экстремальных районов земли, в своих самодостаточности и нестяжательстве, сами похожи на святых отшельников, а имеющиеся запасы пропитания, как правило, носят характер парашюта при неудачах, а не настоящего излишка. В совокупности это одна из многих причин неудач миссионеров в попытке обратить в христианство язычников из экстремальных малообитаемых мест.

Этнографические подробности жизни человека какой-либо области Земли теснейшим образом связаны с его языком. И дело тут не ограничивается увеличенным словарным разнообразием, обозначающим оттенки качеств предметов и процессов в среде его обитания. Выше мы приводили множество примеров, когда, например, языки эскимосов или туарегов детальнее классифицируют особенности снега или песка. Терминологическое разнообразие нагружает память деталировкой, но еще не отражает качества протекающих процессов. Связующим звеном высказывания всегда выступает грамматика языка. Ее архитектура может облегчать понимание, «экономя» лексику заложенными в ее структуре связями. Однако этот процесс не является абстрактным улучшением языка. Такое совершенствование носит «прикладной» характер. Например, эволюция живой природы в определенном направлении, увеличивая приспособление организмов для жизни в одной среде, с неизбежностью ограничивает возможности в других направлениях, требующих противоположных качеств. В результате, носитель какого-либо определенного языка оказывается также более успешен (или, напротив, ограничен) и в возможности выражения своих мыслей по определенным направлениям, в сравнении с носителем другого языка. И это тоже мы неоднократно демонстрировали. В целом получается, что если обобщенные качества национального мышления отражены в языке, если этнографические подробности жизни отражены в языке, если история и культура народа отражены в языке, то, что же нам мешает сказать, что особенности национального характера отражены в языке? Если некое животное лает как собака, выглядит как собака и ведет себя как собака, и вообще ничем не отличается от собаки, то не будет ли справедливым и назвать его собакой? Разумеется, что неполнота наших знаний и определений всегда дает повод для сомнений и вопросов. Однако определение меры справедливости выделенных обобщений в процессе следования за их логикой дает больше результатов, чем стояние в прежней неопределенности. Итак, нет сомнений в том, что существо национального поведения заложено в языке, на котором думает человек. Намеренно утрируя, можно сказать, что национальность определяется не генами, а языком, на котором думает человек. Этим заявлением вовсе не предполагается дать языку право определять все национальные черты. Однако большинство из не языковых компонентов в конечном счете исторически находят свое отражение в языке. Все остальные качества человека или даже групп людей являются лишь красками, дополняющими, расцвечивающими некую черно-белую схему, заложенную языком. Свои краски вносят расовые особенности, тип нервной деятельности, социальное положение, история детства и юношества, характер труда, религиозные предпочтения и многое другое. Например, русского еврея за границей считают русским, не потому что он из государства российского, а потому что он мыслит по-русски и у него русские особенности менталитета. При этом этнографические особенности и религиозные отличия не достигают и 10% по отношению к общим «русским» чертам. Но дополнительные краски не вольны занимать любые места, а могут проявляться лишь в рамках «зарезервированных» схемой национального характера. Именно поэтому одно и то же качество может иметь различное понимание у разных народов, отливаясь как в негативные, так и позитивные формы, и в зависимости от понимания норм каждым народом, критически оценивать соседей. Попытка, следуя за этими оценками, определить национальный характер, оказывается почти безрезультатной именно из-за относительности этих оценок. Попытка же придать характер нормы неким групповым взглядам (например, придать эталонный характер западноевропейскому взгляду от романской группы языков) при трезвом размышлении вообще попахивает дурно. Предложенная оценка языковых особенностей как черт национального характера выводит проблему определения особенностей национального характера на осязаемый объективный уровень, доступный, в том числе, и математическому анализу. Можно выделить обобщенные качества национального характера на языковой базе. Анализируя же способы передачи мысли конкретным лицом (на основе анализа его речи), можно выделить особенности и конкретные отличия от базовых характеристик. Выделенные векторы укажут на характеристики личности и дадут многие прогностические детали, которые можно проверить новым анализом (беседы или тесты на заданные темы) и т.д. Полученные данные будут много точнее и полезнее, чем данные, полученные с помощью фрейдовского психоанализа.

В частности, и для примера, на котором ниже хотелось бы подробно поупражняться в поисках объективных особенностей национального характера, отраженных в языке, мы выбрали основным объектом исследований русский язык. Как, вероятно, уже стало понятно, исследование национального характера — задача не схоластическая, а, напротив, одна из самых насущных. Она важна в проблеме международных контактов, в сфере торговых отношений, культурных обменов и, тем более, личных взаимоотношений. Кроме того, в древнегреческом призыве: «Познай самого себя!» видится наиболее благородная цель для поисков истины — чтобы библейское «бревно в собственном глазу» поменьше мешало оценивать наш мир.

  1. ЯЗЫК И ПСИХОЛОГИЯ

Как мы обсуждали выше, первый язык, возможно, был создан для отдания команд. Язык создается людьми для определенных целей. Новые языки обособляющихся общественных групп чаще всего создавались для того, чтобы другие их не понимали. Однако наилучшее непонимание это не формы сокрытия известного, а полное неведение. Например, медведь как некогда тотемное животное не назывался впрямую, а только как зверь «ведающий мед». Тотемных животных запрещено именовать. Даже отрицание есть негативное определение. Запрещая нечто упоминанием запрета, мы обозначаем круг запретного. И любое отрицание в неявной форме определяет сравнением то, от чего открещиваются. Поэтому лучшее сокрытие это не только не именование, а укрытие без имени и упоминания. Именно так мудро поступают во всех племенах, живущих первобытной жизнью. Система умолчания и запретов окружает большинство религиозных служб и обычаев. Есть запреты постоянные, а есть связанные с определенными условиями. Молчание всегда носило магический характер. С помощью молчания пытались скрыться от злых духов. Известны обеты молчания и в христианстве, и в буддизме. Как ни парадоксально, но молчание, как пространство затененных тем и непоименованных объектов, тоже влияет на ориентацию языка и мысли. В любом языке есть пространства и предметы, которые не освещены в понятиях. В общем виде это понятно из обсуждаемого выше. На вопрос же «почему именно этого нет?» ответить гораздо сложнее, так как эта «черная дыра» может быть искусственно созданной. Так получается, что эти темные пятна могут «запрещать» понимание некоторых тем, так или иначе отраженных в соосных словах других языков. Дословный перевод таких слов и предложений оказывается неточным или вовсе неверным. Нахождение и анализ этих черных дыр в канве языка сложнее, чем укрытых именований.

Не следует думать, что современный язык построен иначе. Его грамматика определяет возможности маневра в пространстве мысли. Есть пути накатанные, ради которых язык и создавался, а есть места темные и сложные для выражения, где конструкции тяжеловесны, а точная мысль оформляется с трудом. Скотовод и пахарь будут говорить на разных языках, и различны у них будут не столько терминология понятий (формы словесного обозначения), сколько система взаимосвязи обозначенного, выраженная как в словаре, так и в грамматике. Собственно эта тема хорошо освещена в этнографических и лингвистических исследованиях. Жизнь скотовода, и следовательно его философия, связаны с непостоянством места и переменчивостью обстоятельств. Именно пастух и охотник могут сильнее почувствовать, что все преходяще и изменчиво. Ведь они и борются за стабильность достатка, постоянно перемещаясь и примеряясь к новым условиям. Жизнь же пахаря требует обратного. Все его помыслы и жизнь связаны с сохранением, созданием вечного постоянства. Пастуху или, тем более, охотнику и в голову не придет строить «вечную» пирамиду, и все то, что может привязать его к месту (дом, крепость, город).

Как ни странно, но для повседневной практики равнонаправленная универсальность языка народу не нужна, из-за своей избыточности. Возможно, именно поэтому жреческое сословие нередко создавало свой собственный вариант языка. Так, например, был создан санскрит, на базе многих пракритов. Впрочем, эти обстоятельства мы обсуждали выше. Высвечивая то, что требуется понимать, язык одновременно уводит оттого, чего понимать не стоит, что понимать запретно или излишне. Обычно в этом нет особой задачи творцов языка (хотя и такое возможно). Простая необходимость отразить в языке существенные стороны бытия, заставляет выбирать пути его построения. Это примерно так, как дальнозоркие или близорукие выбирают очки, в зависимости от характера труда. То есть, будет ли этот язык состоять из некоторого множества простых и независимых элементов со сложными правилами их организации, или элементы будут сложны, но правила их использования будут просты, зависит от насущности явлений. В результате позитивные и негативные особенности выбранного варианта языка являются следствием одних и тех же его свойств. При этом и тут нас ограничивают не наши рациональные пожелания, а наши собственные психофизиологические возможности. И каналы пропуска информации у нас не широки, и мнемонические способности ограничены.

Гордость и честь североамериканского индейца не связана с его личным самолюбием или честолюбием. Это результат его самоотождествления с племенными понятиями и установлениями. Обобщенно говоря, гордость индейца не характеризует именно его как личность. В языках североамериканских индейцев, как уже говорилось, объект наделен действием, через которое реализуются его функции. Нет обозначения абстрактного действия, например, «поехал», как нет обозначения статичных понятий лошади или телеги, без понимания езды на них. У индейцев нет отдельных независимых понятий гордости и чести, без понятий «воин» и «мужчина». При отсутствии у объекта качеств, собранных в обозначаемом понятии, как и при наличии иных качеств, объект просто не может иметь данное обозначение. Впрочем, этот тезис справедлив для системы именований во всех языках. Но понятие «мужчина» (как и многие другие) у разных народов может иметь разное наполнение, не тождественное этому понятию у других народов. При этом половая принадлежность может быть существенной, но не определяющей. У североамериканских индейцев многое из того, что у европейцев характеризует личные качества, просто входит в понятие «мужчина». Разумеется, и у индейцев есть вариабельность в соблюдении кодекса «мужчины», и это находит выражение в общественном статусе индейца. Но у них нет отдельного понятия чести, а есть реализация поведения, отождествляемого с определенным наименованием. Можно внешне имитировать поведение индейца, но трудно мыслить как индеец. Это легко понять, представив, что имитация поведения зверя еще не приводит к воплощению в него. Этим же можно уяснить, что психология вторична по отношению к языку. Психология человека может ходить только по освещенным языком мостам и дорогам сознания. Впрочем, обобщенные смыслы, заложенные в языковых формах, могут быть «умнее» того человека, что пользуется ими.

Для сравнительной оценки определенных качеств китайца или итальянца, вначале следует разобраться с понятийной сферой их языков. Возможность того или иного поведения зависит от того, что собрано в понятийной сфере наименований данного народа. Что в их словах связано жестко, а какие качества имеют самостоятельное независимое существование. То, что кажется странным в поведении для одних народов, то понятно и естественно для других. Понять и точно перевести значение слова с одного на другой язык тем труднее, чем дальше системы этих языков друг от друга.

  1. ЗНАНИЕ ЯЗЫКА И ИНТЕЛЛЕКТ

В каждом развитом языке существует свой толковый словарь, призванный вскрыть понятийную сферу слова, его историю и скрытые смыслы. Далеко не все обладатели родного языка имеют развитое представление не только о словаре родного языка, но и о полном значении слов, которые употребляют. Огромное число людей из-за бедности их понятийной сферы не могут обойтись без жеста, эмоции, мимики и контекста, при выражении своих мыслей. Контакт с некоторыми из них практически невозможен без определенной лексики, принятой и понятной в их среде. Они подобны неразвитым племенам, в обиходе которых всего несколько сотен слов на все случаи жизни. И если имеется достаточное число исследований, показывающих невозможность наверстать отставание человека в интеллектуальном развитии, если язык так и не был освоен до 5 лет, то ничего не слышно о работах относительно возможностей дальнейшего развития языка и интеллекта человека, начиная с базы бедного языка. Полагаю, что в этом не следует испытывать оптимизма. Скорее всего, в развитии интеллекта мы на всю жизнь остаемся примерно с теми возможностями, какие успели приобрести в юном возрасте. Мысль тем более крамольная, чем больше социальных аспектов мы затронем.

Однако все рассуждения о фатальности интеллектуального неравенства можно спокойно оставить. Ведь успешность человека в современной жизни лишь до определенных стадий совпадает со степенью его интеллектуального развития и образованности. Приходится признать, что не только культура и образование, но даже ум и способности человека вовсе не главные в списке «уважаемого» в нашем обществе. Они даже не стоят в первом десятке этого списка. Деньги, власть, влияние, сила, недвижимость — это все впереди. В этих социальных условиях только клинический идиот выглядит неадекватным, а его способности препятствующими его благоденствию в обществе. Поэтому, как очевидно, для успеха в жизни пока вполне достаточно: начальной школы, бытового языка и крепкого телосложения. При этом перечне, пожалуй, главным условием остается обыкновенное владение языком. Так, исследованиями 1953-55 гг. показано, что для повседневной коммуникации крестьянина достаточно 500 слов. А общий употребляемый словарь вместе с пословицами, названиями растений и терминами бытового хозяйства не превышает 1000.

Почему преподаватель высшей школы, например, может жить намного хуже торговца с рынка с начальным образованием? Да ровно по тому же, почему акула, стоящая несравненно ниже по лестнице интеллекта, чем дельфин или человек, может ими питаться. У них разные сферы дохода. Они в разной степени потребны в обществе. То, чем занимается интеллектуал, это лишь необязательные улучшения и усовершенствования жизни, а не ее основа. Для воспроизводства условий жизни общества прежде всего нужны работники и организаторы производства и лишь потом те, кто способен толкнуть прогресс дальше. Сейчас можно чаще видеть богатство и роскошь у спортсменов, актеров, фотомоделей, воров, чиновников, чем у ученых и изобретателей. Интеллектуальная мощь, не направленная на примитивное стяжание денег и власти, не находит должного уважения и поощрения. Поэтому для падения интеллектуала на социальное дно достаточно изменения внимания общества к структурам, где он работал. Как только в США, после полетов на Луну, свернули финансирование космических проектов, многие «яйцеголовые» из НАСА потеряли работу. Как видим, эта проблема может быть актуальна не только в России, и ее несправедливость понятна, но ни один законодатель и пальцем не пошевелит, чтобы ее исправить. Потому что, во-первых, для исправления этого положения следует организовать общество по иным приоритетам, в котором экономика сойдет с первого места. Одно это уже грозит снижением темпов роста благосостояния общества, а, следовательно, вопреки ожиданиям, коснется уровня жизни многих, в том числе и будущих «умников». Во-вторых, придется отказаться и от демократии, так как она, основанная на мнении большинства, чаще противоречит разумным критериям в принятии решений. Этой переменой мы уже затрагиваем правовую базу общества. Ведь в этом случае получает права благонамеренное, аргументированное, но насилие. В общем, стоит только потянуть за ниточку справедливого распределения, как вся общественная историческая ткань поползет. К тому же следует отличать образованность, характеризующуюся объемным тезауросом, от качественных характеристик ума. Первое довольно легко пополняется обучением, в отличие от второго. Образованный глупец, гордый своими знаниями и положением, это едва ли не самая острая проблема для общества.

Перечисление следствий можно было бы продолжать, и, как ни жаль, станет очевидным, что современное общество не готово сменить приоритеты и критерии без серьезного урона для своего развития. Возможно, это задача общества людей будущего, где окончательно решат проблему прав людей на безбедное физическое существование.

Когда описывают происхождение человека, то говорят, что главным компенсатором отсутствия когтей, клыков и хитрых приспособлений обороны (рогов, копыт, иголок, чешуи и пр.) является ум приматов. Но главное оружие, которое усовершенствовали приматы, это сообщество, организованное сложнее и жестче, чем в других стаях животных.

В последнее время получен целый калейдоскоп фактов, на основании которых можно обоснованно усомниться в преимуществах получаемых обладателем ума. Вот только некоторые.

Экспериментальными исследованиями на животных англичанами в последние годы показано, что ум не только не входит в число главных факторов отбора, но и не является преимуществом или предпочтением при взаимном выборе самцов или самок.

Американские исследователи обнаружили, что в современном мире человеку обеспечен ежедневный стресс. Однако человек с высшим образованием испытывает его в течение 44% времени ежедневно, а человек со средним лишь в 36-38%. Чем менее образован человек, тем ниже зависимость его реакций от ежедневных событий. То есть, чем лучше человек понимает и прогнозирует происходящие события, тем острее чувствует себя их заложником.

Со стороны ум не выглядит силой и внешне проявляется как слабость, в силу нерешительности в действиях, создаваемой размышлениями и выбором. Ум не подчиняется вопросу — всегда ли следует размышлять, а потому в решении большинства заурядных проблем проигрывает обыкновенности в скорости и в направлении реакции. Вспомните Гамлета. Исследователи показывают: «Самый умный игрок — не обязательно самый эффективный [130]. Сколько глубоких вопросов и сомнений возникло перед ним по разным поводам, но они не столько побудили его к волевому действию, сколько отвлекли от него. Неизвестно, как долго бы длились его размышления и «эксперименты», если бы не минуты, оставленные отравленным клинком для его решений. А так как в повседневной жизни человека сложных критических моментов или моментов, требующих неординарного подхода совсем немного, то в обыденности ум, как особое качество, оказывается недостатком. Ныне можно услышать насмешливую фразу: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?». На самом деле ум сам по себе вовсе не способствует не только богатству, но и жизненному успеху. Вспомните судьбы Сократа, Пифагора, Архимеда, Лобачевского, Бетховена, Моцарта, Пушкина, Оффенбаха и многих, многих других. История жизни подавляющего большинства умнейших и талантливейших представителей человечества трагична и внешне завидной ценностью их жизни оказывается только итоговая общественная известность. Эта фраза родилась в недрах протестантской этики Запада, где богатство связывают с трудовыми заслугами перед Богом. В закамуфлированной форме она говорит, что богатый человек — это умный человек, а, следовательно, богатство досталось справедливо, по уважаемому достоинству. Однако в жизни легко увидеть, что не всякий умный богат, и не всякий богатый умен. И эта мысль звучит еще в древнейших религиозных книгах и эпо-сах. Впрочем, конечно, доля ума и сообразительности, в сочетании с рядом иных качеств, могут помочь в успехе экономического предприятия. Однако, как показывает действительность, иные качества (пренебрежение моралью, решительность, хитрость, твердость и др.), должны при этом играть главную роль. Так, ум шута короля Лира не повлиял на его благосостояние, а ум Гамлета только тормозил его решимость, что практически, стоило ему жизни. В какой степени ум является фактором, способствующим выживанию и размножению (а именно это интересует природу живых организмов прежде всего) остается пока вопросом без ясного однозначного ответа. Преимущества, даваемые умом, как видно из статистики, пасуют перед физическими данными или богатством. Древнегреческий суд Париса в аллегорической форме давно дал это понять. Стоя перед тремя богинями, Герой — женой Зевса (олицетворением могущества богатства и власти), Афиной (символом мудрости и дерзания) и Афродитой (богиней красоты и женственности), Парис должен был вручить яблоко первенства той, которой отдаст предпочтение. Выбор Париса известен — он был покорен обещаниями Афродиты, а не Афины. Кстати, у многих богинь Олимпа были мужья. У Геры — Зевс. У Афродиты был свой поклонник и ревнивец — Арес, бог войны. Лишь Афина стоит особняком — ее все боги почитают, славят, но боятся и обходят стороной. У нее нет мужа. Она и рождена необычно — из головы Зевса [128]. Вновь и вновь, выбирая между красивым, богатым и умным, люди отдают предпочтение зримым материальным соблазнам.

  1. ЯЗЫКОВАЯ МЕТИСАЦИЯ И АССИМИЛЯЦИЯ

Наиболее типичный, естественный эволюционный путь перемен в языке не является единственным. Перемены могут начаться и с языковых агрессий, если местный народ будет завоеван пришельцами (как в странах Латинской Америки, Африки, Азии). Это происходило неоднократно в истории, вплоть до полного или частичного истребления коренного народа (североамериканские индейцы, пруссы, уйгуры и др.). Покорение народов может привести и к этнической метисации. А если язык завоевателей не смог вытеснить местный, то обычным является процесс языковой метисации. Разумеется, что при метисации формируется билингвизм или химерный языки мозаичный национальный характер, который не скоро сольется в стабильные и статистически достоверные черты [24]. Но этого может и не происходить вовсе. Упрощенные и химерные языки часто возникали и возникают в местах, где постоянно сталкиваются разноязычные группы. Так французский, испанский и английский, сталкиваясь с языками аборигенов Африки, Азии и Америки, создавали причудливые говоры.

Что можно сказать о национальном характере афроамериканцев США, для которых американская версия английского языка — родной язык, а генетически они склонны воспринимать мир как африканцы (биохимия обмена, психофизиологические типы личности и др.)? Тем более, если за плечами не очень старых афроамериканцев еще лежит опыт расовой сегрегации. И хотя борьба с проявлениями расизма на бумаге давно окончена, общественные места, для раздельного использования их черными и белыми были еще в начале 60-х годов XX века, при президенте Кеннеди. Кроме афроамериканцев, на юго-западе США большое число выходцев из Латинской Америки со своими сходными проблемами. Ведь их в Штатах тоже не считают полноценными белыми. Даже итальянцы не заслужили в глазах янки полного равенства. А на юге США, в глубинке около Нью-Орлеана, все еще слышится французская речь. Так, Луи Армстронг не считал французский язык чужим для себя.

Итак, в США процессы формирования нации далеки от завершения. США—сильное государство, с мощной экономикой, но до национального единства и стабильности (подобной хотя бы бразильской) еще далеко. США пыжатся, изображают сплоченную нацию, однако это более желаемое, нежели действительность. Их нация еще не прошла испытаний на прочность лихолетьями. В южных штатах до сих пор сильны настроения к обособлению. Неизвестно, что произошло бы с населением США, переживи они хотя бы часть тех испытаний, что выпали на долю России. Возможно, что при более сложных испытаниях, США все еще грозит распад империи на Юг, Запад, отдельные штаты или их союзы.

  1. КОММЕНТАРИИ К ИЗЛОЖЕННОМУ

В силу объемности затронутых фактов иногда затруднительно подвести общую черту, тем более, если автор самонадеянно предполагает, что суммирование материалов в памяти читающего автоматически должно навести его на определенные мысли. Практика налаживания взаимопонимания показала не только необходимость ясного изложения материала, но и послойных авторских комментариев. Дело в том, что те факты, что для одних групп исследователей являются банальными, могут обладать эффектом новизны для других. Скажем, результаты исследований в области психофизиологии могут быть не всегда хорошо известны специалистам в областях лингвистики, и наоборот. В результате может появиться определенное недопонимание в оценке новизны изложенного. При привлечении материалов, излагаемых далее, непонимание их связи с изложенным выше, может сказаться на оценке обоснованности выводов. В соответствии с этим, думается, стоит кратко вспомнить пункты освещенного материала, с комментариями, которые пояснили бы, на что хотел обратить внимание автор.

Прежде всего, факты, изложенные в данной главе, составляют обзор материалов, которые уже стали основополагающими или общеизвестными для исследователей в областях, откуда они были взяты. Приведенные данные нейрофизиологии, психофизиологии и лингвистики, наряду с разрозненными этнографическими фактами сами по себе не составляют новизны. Однако их обычно цитируют в пределах темы определенной науки, в соответствии со смыслом и задачами публикации. Собирая их вместе, мы получаем более интересную и объемную картину и получаем новое качество, которое позволяет осмыслить частные факты. Из полученного описания, во-первых, вырисовываются некие пределы пространства, в котором оперирует наш разум. И эти пределы довольно тесны для возможности построения языка желательной совершенности. Во-вторых, мы видим, что мысль, водворенная в тело образа и слова, оказывается, сильно зависит от заключенных в них свойств. При этом сама мысль является как бы треком связей в пространстве, смоделированном из понятий, обобщивших наше восприятие. Хотелось бы сказать, что треком произвольных связей, связей, которые мы вольно усматриваем, но анализ показывает, что слово обладает агрессией, суггестией, а также побочными смысловыми связями, которые мы зачастую не контролируем, и их окраска может сказываться на наших эмоциях и решениях. Исследованиями давно показано, что каждое слово имеет разную смысловую удаленность от других слов, причем в разных языках близость эквивалентных слов с другими словами сильно различается. Таким образом, задолго до проблем грамматического перевода мысли с другого языка, мы уже используем слова, окруженные смыслом, не передающимся при простом однословном переводе. И не только многие смысловые связи, привлеченные для выражения мысли, слов не контролируются нами, но одни употребленные понятия, цепляясь за другие смыслом, тянут нашу мысль по вполне накатанным трекам. Вообще в нашей свободной мысли много банальности, автоматизма и штампов, гораздо больше, чем кажется и требуется. Собственно в борьбе с этими «колеями мысли» и проявляется ум. Ведь затверженное упоминание и высказывание в одном направлении является одновременно укрытием и отвлечением от других мыслей и смыслов.

При теоретическом, формальном подходе к моделированию симе-отической (знаковой) среды, отображающей насущную действительность, можно построить гораздо большее число языковых систем, причем большей дифференцированности и с более сложными правилами функционирования, чем мы имеем в языковой реальности. Нейрофизиологические и психофизические особенности функционирования нашей нервной системы вносят большие коррективы в чисто теоретические возможности. Как выяснилось, пропускная способность наших каналов поступления информации подчас лимитирована не столько их входной чувствительностью, сколько их способностью успеть обработать сигнал. Именно обработка, начинающаяся, практически, на входе, накладывает ограничение на темпы поступления информации. Наша память как долгосрочная, так и оперативная, имеет ощутимые пределы и очертания. При этом индивидуальный разброс нивелируется обобщенными требованиями среднестатистической доступности в освоении языка. Ведь не следует забывать, что язык создается не для общения талантов и гениев, а опирается на потребности и возможности обыкновенных людей.

Наши операционные способности, «жонглирования» и отслеживания нескольких процессов или событий одновременно, не превышают семи, а при напряжении ответственностью и временем и того меньше. Выносливость нашего внимания, особенно, если оно не периодическое, а постоянное и неотрывное, ограничена минутами. И чем больше было напряжение, тем более длительным должен быть отдых. Все это еще раз ограничивает не только объемы информации, с которой человек может оперировать, но и темпы ее прохождения. В этом жестко очерченном пространстве возможностей, людям уже не приходится свободно выбирать свойства формируемого языка. Либо формируемая система языка нагрузит память объемом мелко нарезанных понятий, и тогда ограничения вынудят упростить правила операций с ними. Либо будет создана гибкая и сложная система правил построения связи, тогда следует сократить, за счет обобщения, базовый объем понятий, с которыми она будет оперировать (например, заменить набор разных слов подразделением однокоренных слов). Так, между крайними пределами формируется все многообразие земных языков. Исследователи, занимающиеся типологией языков, эти факторы не рассматривают, а потому часто ощупывают их малоадекватными формальными абстрактными моделями. А ведь хваленое противопоставление деятеля и действия, столь выраженное у флективных языков, является вынужденным упрощением. В этом видится факт отказа от более подробного и точного рассмотрения имманентных свойств объектов. Этим выбором мы упрощаем картину свойств предметного мира, производя селекцию всего рассматриваемого только по альтернативе различения объект-действие. Однако столь грубая и формальная детерминация вынуждает строить иерархическую систему определителей для характеристики специфики объектов и действий. Так, шаг за шагом формируется та или иная грамматическая система языка в данном типе. Причем упрощения, допускаемые в одной модели (например, ликвидация падежей, склонений или рода), требуют, для адекватного отражения действительности, компенсаций усложнением в других направлениях (развитие предлогов, артиклей, словаря). При этом не следует ожидать полной эквивалентности такой компенсации, так как она и предпринимается как структурная реформа в условиях дефицита объема памяти и пространства мысли. Поэтому полемику лингвистов об эквивалентности тех или иных структур в разных языках, компенсирующих отсутствующие, следует понимать лишь как способ выявления неизбежных различий.

Все, что не слишком актуально для грамматического выражения в конструкции данного языка, но еще возможно к отражению лексически, выталкивается в этот резерв. Однако и в этом резерве не так свободно, как может показаться. Ведь все те же психофизиологические особенности памяти и восприятия накладывают ограничения на длину высказывания. Наши пояснения (если для изъяснения нет прямых грамматических построений) в конечном счете напрягают память и внимание, как высказывающего, так и воспринимающего, так как задействуют много постороннего материала. К тому же лексические пояснения обычно имеют менее жесткие правила, в частности, в выборе путей высказывания мысли. Что является осложнением, как для плана высказывания, так и для его понимания. В борьбе за ясность устного высказывания и облегчения запоминания вырабатываются формальные правила его построения. Тут следует вспомнить все, что сказано выше об орнаментике построений мифа, сказания, сказки и любого протяженного повествования, именуемого, в зависимости от объема и формы, то речью, то книгой, то указом или поэмой. Собственно, и изложение в данной книге подчиняется общепринятым правилам.

Все эти ограничения и сложности, выраженные в структуре конкретного языка не по свободной воле носителей этого языка, создают невидимые ими стены и дороги, по которым вынуждена бродить их мысль. В каждом языке для выражения мысли есть свои труднодоступные места и свои торные пути. Таким образом, сознание людей вплетено в образ того языка, на котором они говорят. Но если нельзя оторвать одно от другого, так как мысль и определяется языком, то свойства языка — это свойства мысли человека. Образ мыслей, в свою очередь, определяет и направляет опыт. Однако прежде, чем определенно утверждать, что черты национального характера заложены в языке, требуется рассмотреть влияние остальных компонентов, которые характеризуют нацию — этнографические и исторические, с одной стороны, характеристики влияния среды обитания (география, экология, экономика хозяйствования), с другой. И конечно, хотелось бы выяснить направление и характер влияния этих особенностей на структуру языка. Следовательно, не обойтись без сравнительного анализа, в плане исторического развития языка, и перекрестного сравнения грамматик разных языков. Для окончательного уяснения связей необходимо параллельное сопоставление путей развития данного языка с историческими процессами в жизни нации. Раскрытию этих вопросов и посвящены последующие главы. Однако прежде этого следует рассмотреть отражение времени в структуре языка. Рассмотрение этого вопроса выделено отдельно, в силу его важности в грамматических языковых построениях, с одной стороны, и важности в рисунке связи событий жизни, с другой. В сущности, вся история связана со временем, закон и случай понимаются через время, впечатления об утрате или ожидании, как и конструкция мира, неотделимы от времени.

 

Список использованной литературы

  1. Buswell G. Т. A laboratory study of the reading of modern foreign languages. — N.Y. 1927.
  2. Deutschbein M. System der neuenlischen Syntax. — 1928 S.156 ff. 337.
  3. Gernet J. Chineet christianisme: action and reaction. // Bibliotheque des histories. — Paris, Callimard, 1982. pp.326-327
  4. Goldman-Eisler F. Psycholinguistics Experiments in Spontaneous Speech. -London, H.Y., 1969.
  5. Gorer G. and Rickman J. The People of Great Russia. — London. 1949.
  6. Keysler J.G. Neueste Reise durch Deutschland, Bohmen, Ungarn…Hannover, — 1741. Bd 2
  7. Kiparski V., Wie baben die Ostseefinnen die Slaven kennengelernt?. Commentationes fennougricae in honorem P.Ravila. — Helsenki Suom.-ugr. Seura, 1962, S. 223-230
  8. McCrosky J.C. An introduction to Rhetorical Communication. — N.Y., 1968. 12.
  9. Osgood Ch. Method and theory in experimental psychology. — NY., Oxford Univ. Press., 1953.
  10. Ramsay K.W. Language and Speech. — 1968, vol.II, №1
  11. Sepir E. The status of linguistics as science // Language, — 1929. № 5, p.209 (207-214).
  12. WhorfB.L. Language, Thought and Reality. — N-Y. The tehnology press, 1956. 13. Аванесов P. И. История русского вокализма. Звуки I и Y. — Вестник МГУ, 1947, вып 1.
  13. >Агеева Я А. Страны и народы: происхождение названий. — М., Наука, 1990.
  14. Альбедиль М.Ф. Забытая цивилизация в долине Инда. — СПб., Наука, 1991.
  15. Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке./ пер. с англ. Ю. В. Готье. — П., 1937.
  16. Андреев Ю. В. Поэзия мифа и проза истории. — Лениздат, 1990.
  17. Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. — Спб., 1914
  18. Антонова К. А., Бонгард-Левин Г. М., Котовский Г. Г. История Индии, изд 2. — М., Мысль, 1979.
  19. Аракин В. Д. Сравнительная типология английского и русского языков. — М., Просвещение, 1979.
  20. Артемов В. А. Восприятие и понимание речи. //Уч. Зап. МГПИИЯ, -1954, T.VIII.
  21. Артемов В.А. Психология восприятия // Психология. тЗ. — Тбилиси. 1945.
  22. Артемов В.А. Психология обучения иностранным языкам. -М.,1969.
  23. Арутюнов С.А. Билингвизм и бикультуризм. // Советская этнография. -1978, №2
  24. Барбаро и Контарини в России: К истории итало-русских связей в XV в. / пер. и комм. Скржинской Е.Ч.. — Л., 1971. 307.
  25. Батуев А.С. Двигательный анализатор. — Л.,1971.
  26. Бауэр Я. Влияние греческого и латинского языков на развитие синтаксического строя славянских языков. // IV международный съезд славистов. Материалы и дискуссии. Т.Н. Проблемы славянского языкознания. — М. 1962, с. 248.
  27. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. — М., 1965.
  28. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. — М.,1979.
  29. Бенвенист Э. Именное предложение. // Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М. Наука, 1974. стр. 168.
  30. Бенвенист Э. Классификация языков. // Новое в лингвистике. -М.1963. выпШ.
  31. Берман И.М. Методика обучения английскому языку. — М.,1970.
  32. Берман И.М. и Белоцерковская Н.Л. Фразовые стереотипы и обучение чтению. // Вопросы психолингвистики и преподавания русского языка как иностранного. — М.,1971.
  33. Бехтерева Н.П. Здоровый и больной мозг. — Л..Наука, 1980.
  34. Бехтерева Н.П., Бундзен П.В., Гоголицын Ю.Л., Малышев В.Н. Пе-репелкин П.Д., Шкурина Н.Г. Нейрофизиологические коды слов и фонем в мозгу человека. // Гагрские беседы VII, Мецниереба, Тбилиси, 1979, с. 21-33.
  35. Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. — М., Наука, 1987.
  36. Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности. — М., 1985.
  37. Бопп Ф. О. системе спряжения санскритского языка в сравнении с таковым греческого, латинского, персидского и германского языков. -1816.
  38. Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. — М., 1965.
  39. Боровкова Л.А. Экзаменационная система, обряды и первый император династии Мин. //Конфуцианство в Китае. — М. 1982.
  40. Вайман А. А Шумеро-вавилонская математика. — М., 1961.
  41. Васильев Л. В. Возникновение и формирование Китайского государства. // Китай: история, культура и историография. — М., Наука, 1977.
  42. Васильев М. А. Боги Хоре и Семаргл восточнославянского язычества // Религии мира: история и современность. — М., 1989.
  43. Веккер Л. М. Восприятие и основы его моделирования. — Л. 1964.
  44. Велицкая И. И. Языческая символика славянских языческих ритуалов. — М., Наука, 1978.
  45. Виноградов В. В. О теории художественной речи. — М. 1971.
  46. Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII-XIX веков.-М., Высшая школа, 1982.
  47. Виноградова В. Л. Предлоги в словарях древнерусского языка. // Древнерусский язык. — М., Наука, 1980.
  48. Воеводина О. Н., Хананашвили М. М. Формирование и взаимодействие двух систем условных рефлексов, выработанных одновременно при стереотипном и случайном порядках полкрепления сигналов.// Журнал высшей нервной деятельности — 1970, 20, 5
  49. Володарский А. И. Очерки средневековой индийской математики. -М., Наука, 1973, с. 24-25
  50. Волошина Т. А., Астапов С. Н. Языческая мифология славян. — Ростов на Дону. Феникс. 1996.
  51. Выготский Л.С. Мышление и речь. — М.-Л. 1934.
  52. Выготский Л.С. Мышление и речь. //Избранные психологические исследования — М.,1956.
  53. Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. — М., Наука, 1966.
  54. Гэйгер Л. Происхождение и развитие человеческого языка и разума. — 1869
  55. Гэйгер Л. Происхождение языка. — 1862.
  56. Герберштейн. Записки о Московии. — М., 1988.
  57. Гэрман М.Ю., Селецкий Б.П., Суздальский Ю.П. На семи холмах. Очерки культуры древнего Рима. — Л.,1960.
  58. Гиляровский В.А. Москва и москвичи. — М., Правда, 1979, с.34
  59. Гjpo Поль. Быт и нравы древних римлян. — Смоленск, Русич, 2001.
  60. Голунский С.А. О вероятности и достоверности в суде. Проблемы уголовной проблематики. — М. Юриздат. 1937
  61. Горелов И. Н. Проблема Функционального базиса речи в онтогенезе. — Челябинск, 1974.
  62. Горсей Дж. Записки о Московии XVI века. — Спб., Изд. Суворина, 1909. 64. Горшков А. И. Язык предпушкинской прозы. — М., Наука, 1982.
  63. ГэинборгДж., Осгуд Ч., Дженкинс Дж. Меморандум о языковых универсалиях. // Новое в лингвистике. — М. 1970, Bbin.V.
  64. Гуань-цзы //Древнекитайская философия т. 2 — М., Мысль, 1973.
  65. Гуляев В. И. Америка и старый свет в доколумбову эпоху. — М., Наука, 1968.
  66. Гумбольт В. О различии строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человечества. — 1848.
  67. Гумилев Л. Н. В поисках вымышленного царства. — М., 1992.
  68. Гумилев Л. И. Древняя Русь и Великая Степь. — М., 1992.
  69. Гумилев Л.Н. От Руси до России. — СПб. Юна. 1992.
  70. Гумилев Л.Н. Роль климатических колебаний в истории народов степной зоны Евразии. // История СССР. — 1967, №1.
  71. Гунсунь Лун II Древнекитайская философия т.2 — М. 1973. с. 79
  72. ГуревичА.Я. «Эдда» и сага. — М. Наука, 1979.
  73. Гуревич А.Я. Богатство и дарение у скандинавов в раннем средневековье. //Средние века. — М., Наука, 1968, вып.31
  74. ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. — М., Искусство, 1984.
  75. Гуревич А.Я. Представления о времени в средневековой Европе // История и психология. — М., Наука, 1971.
  76. Демин А.С. Русская литература второй половины XVII-начала XVIII века — М., Наука, 1977, с. 162
  77. Дилтс Р. НЛП: Навыкм эффективного лидерства /Пер. с англ. -СПб.:Питербук, 2002.
  78. Дневник Марины Мнишек. / сост. пер. и комм. В.Н.Козляков, А.А.Се-востьянов. — СПб., 1995.
  79. Домострой поучает, наставляет, вразумляет/сост. Т.Г.Тетенькина. -Калининград, 1999.
  80. Донцов А.И. Психология коллектива. — из-во Моск. Ун-та, 1984.
  81. Драгунов А.А. Исследования по грамматике современного китайского языка. Т.1 Части речи. — М.Л., 1952.
  82. Дурново Н.Н. Очерк истории русского языка. — М-Л., 1924.
  83. Есперсен О. Философия грамматики. — М., 1958, стр. 50.
  84. Жмудь Л. Я. Пифагор и его школа. — Л., Наука, 1990.
  85. Завадская Е. В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. -М. Искусство, 1975. стр. 24
  86. Задоенко Т.П., Хуан Шуин. Основы китайского языка. Основной курс. — М., Наука, 1986.
  87. Записки капитана Маржерета. // Россия начала XVII века. — М., 1982.
  88. Звегинцев В.А. История языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях. — М.1966.
  89. Зеленин Д. К. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. — М.-Л., 1937.
  90. Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. — М. Наука, 1991.
  91. Зеленин Д. К. Культ онгонов в Сибири. — М.-Л., 1936.
  92. Зимин А. А. Скоморохи в памятниках публицистики и народного творчества XVI века. // Из истории русских литературных отношений XVIII-XIX вв.-М.-Л., 1959.
  93. Зингерман A.M., Волкова В.Д., Меницкий Д.Н., Бундзен П.В., Шишкин Б.М. Типологические особенности адаптации, определяющие эффективность трудовой деятельности // Физиолог. Ж. СССР -1974, 60,10
  94. Зинченко В.П. Теоретические проблема психологии восприятия. // Инженерная психология. — М.1964.
  95. Зотова О. И., Новиков В. В., Шорохова Е.В. Особенности психологии крестьянства. — М., Наука, 1983.
  96. Зюмтор П. Повседневная жизнь Голландии во времена Рембран-та. — М., Молодая гвардия, Палимпсест, 2001.
  97. Иванов В.В. Историческая грамматика русского языка. — М. Просвещение, 1983.
  98. Иванов В.В. Историческая фонология русского языка. — М., 1968 с. 182, 328
  99. Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. — М., 1974.
  100. Иванов Вяч. В. Вода. Земля. Соль. // Пути в незнаемое. — М.,1988, с. 561 103. Иванова И.П. Вид и время в современном английском языке.-М., 1961.
  101. Ингве В. «Гипотеза глубины. // Новое в лингвистике. — М. 1964, вып. 4.
  102. Иорданский Е.А. История двойственного числа. — Владимир, 1960.
  103. Иртеньева Н.Ф. Грамматика современного английского языка; Теоретический курс.
  104. Исследование моделей речеобразования и речевосприятия. — Л. 1981. 108. История древнего востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовлвдельческой цивилизации /под ред Б.Г.Бонгард-Левина. — М., Наука, 1988.
  105. История древнего востока. ч.2. Передняя Азия, Египет, /под ред. Г.М.Бонгард-Левина. — М. 1988.
  106. Казанская история. — М.-Л., 1954.
  107. Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. — М., Наука, 1983.
  108. Кинжалов Р.В. Орел, Кецаль и крест. — СПб., Наука, 1991.
  109. Клаус Г. Сила слова. Гносеологический и прагматический анализ языка. — М., 1967.
  110. Клентель-Брандт Э. Вавилонская башня. — М., Наука, 1991.
  111. Кнабе Г.С. Древний Рим — история и повседневность. — М., Искусство, 1986.
  112. Ковалев М.И. Понятие и признаки преступления и их значение для классификации. — Свердловск. 1977.
  113. Кольцова М.М. Двигательная функция и развитие функций мозга ребенка. — М., Педагогика. 1973. с. 91-98
  114. Кольцова М. М. О возникновении и развитии второй сигнальной системы у ребенка // Труды физиологического института им. И.П.Павлова T.IV-1949
  115. Кон И.С. К проблеме национального характера. // История и психология. — М.-Наука, 1971.
  116. Кондаков Н.П. Логический словарь. — М., 1971.
  117. КониА.Ф. Советы лекторам. //Об ораторском искусстве, изд. 3.- М. 1963.
  118. Конноли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. — М., 2001. 123. Косвен М. Происхождение обмена и меры ценности. — М-Л., Молодая гвардия, 1927.
  119. Кравцова М. История культуры Китая. — СПб., 1999.
  120. Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Этническая история китайцев на рубеже средневековья и нового времени. — М., Наука, 1987.
  121. Крючков М.В., Софронов М.В., Чебоксаров Н.Н. Древние китайцы: проблемы этногенеза. — М., Наука, 1978.
  122. Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. Морфология. — Из-во Моск. унив., 1953.
  123. Кун НА. Легенды и мифы Древней Греции. — М. Уч.-пед. из-во, 1952.
  124. Кучера С. Из истории китайского танцевального искусства ци-пань у//Китай: история, культура и историография. — М., Наука, 1977.
  125. Л.Форель, Оуэне А., Уолш А. Искусственный интеллект и эволюционное моделирование, /пер. а англ. Зайченко, под ред, Ивахненко А.Г. -М., Мир, 1969. с.165.
  126. Лавровский Н.О. О византийском элементе в языке договоров русских с греками. — РФВ. т. 52 Варшава, 1904.
  127. Лапина З.Г. Доклады Оуян Сю как источник для характеристики его политических взглядов // Китай. История, культура и историография. -М., Наука, 1977.
  128. Ларин A.M. Презумпция невиновности. — М., Наука, 1978
  129. Ларин Б.А. Лекции по истории русского литературного языка (X -середина XVIII в.) -М., 1975.
  130. Латинский язык/под ред. Ярхо В.Н. и Лободы В.И..-М., Просвещение, 1969.
  131. Леви-Брюль Л. Мышление первобытных людей отраженное в языке// Художественная культура первобытного общества. / под ред. М.С.Кагана. — СПб. Славия. 1994 с. 69-72

‘137. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т.44, стр 17

  1. Леонтьев А. А. Психолингвистическая структура значения//Семантическая структура слова. — М. 1971.
  2. Леонтьев А.А. Слово в речевой деятельности. — М. 1965.
  3. Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. — М., Просвещение, 1969, с 25.
  4. Леонтьев А.А. Возникновение и первоначальное развитие речи. -М.1963.
  5. Леонтьев А.А. Психолингвистика. — М. 1967.
  6. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики, изд. 2, — М.1965.
  7. Леонтьев А.Н. Деятельность и сознание. Вопросы философии, -1972а, №4.
  8. Леонтьев А.Н. Понятие отражения и его значение для психологии //XVIII Междунар. Псих. Конгресс. — М., 1969.
  9. Лернер А.Я. Начала кибернетики. — М. Наука, 1967.
  10. Леше Л. В защиту натурального метода преподавания новых языков// Русская школа. — 1909, №10
  11. Липец Р.С. Образы батыра и его коня в тюрко-монгольском эпосе. -М., Наука, 1984.
  12. Литературный язык XVIII века. Проблемы стилистики/под Ред. Ю.С.Сорокина — Л., Наука, 1982.
  13. Лихачев Д.С. Древнерусский смех.//Проблемы поэтики и древнерусской литературы. — Саранск, 1973.
  14. Лихачев Д.С. Заметки о русском, изд 2-е дополненное — М., Советская Россия, 1984, с.64
  15. Лихачев Д.С. Исследования по древнерусской литературе. — Л., Наука, 1986.
  16. Лихачев Д.С. О славянской письменности. //. Наука и Жизнь. -1975, №5
  17. Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. — М., 1970.
  18. Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. 2-е изд. — М., 1970. т 156. Лихачев Д.С, Панченко A.M. «Смеховой мир» Древней Руси. — Л.,

1976.

  1. Лурия А.Р. Высшие корковые функции человека. — М.,1969.
  2. Лурия А.Р. Курс лекций по психологии. — М.1965.
  3. Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти. — М.,1968.
  4. Маланова Л.Ф. Интонация речи и некоторые типологические особенности ВНД // Уч. Зап МГПИИЯ. — 1960. т. XX
  5. Малышев В.Н. Некоторые представления о механизмах отражения информационных процессов на форме потенциалов действия//Ме-ханизмы модуляции памяти. — Л. Наука, 1976.
  6. Малявин В.В. Китайская цивилизация. — М. из-во Астрель, 2000.
  7. Маркиз де Кюстин. Николаевская Россия. — М., Тера, 1990.
  8. Маркс К и Энгельс Ф. Сочинения, т III, — изд. 2, с. 448
  9. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. — Т IV с. 16.
  10. Марр Н.Я По этапам развития яфетической теории. — М., Л.,1926
  11. Марр Н.Я. Книжные легенды об основании Куара в Армении и Киева на Руси. // Избр. Работы. — М.Л. 1935.
  12. Маслиева О.В. Становление категории причинности (на материале истории языка). — Л.1980.
  13. Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М., 1938.
  14. Меллер П.У. «Внутри них по-прежнему сидит мужик»: Образ русских в записках датского морского командора Юста Юля, посланника при Петре Первом (1709-1711) // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia т.4. — Тарту, 1995.
  15. Мельников Т.П. Язык как система и языковые универсалии // Языковые универсалии и лингвистическая топология. — М. 1969.
  16. Мельникова Е.А., Петрухин В.В. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства (IX-Хвв). // Вопросы истории -1989 №8
  17. Меницкий Д. Н., Трубачев В.В. Информация и проблемы высшей нервной деятельности (вероятность и условный рефлекс) — Л Медицина, 1974.
  18. Меницкий Д.Н. Некоторые методологические вопросы условно-рефлекторной теории. // Методологические вопросы теоретической медицины. -Л., 1975.
  19. Меницкий Д.Н., Трубачев В.В. Частичное и вероятностное подкрепление условных рефлексовУ/Высш.нерв.деят., 1970.
  20. Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. с комм. Анинского С А -М.,Л., 1936.
  21. Милевский Т. Предпосылки типологизации языкознания, исследования по структуре. — М. 1963.
  22. Миллер Дж. Информация и память. // Восприятие. Механизмы и модели. — М., 1974
  23. Миллер Дж. Магическое число семь плюс минус два. // Инженерная психология. — М. 1964.
  24. Миллер Дж. Психолингвисты. // Теория речевой деятельности. — М., Прогресс, 1968.
  25. Миллер. Дж., Галантер £., Прибрам К. Планы и структуры поведения. — М.,Прогресс, 1965, с. 158-159.
  26. Мо-дзы. II Древнекитайская фмлософия т.1. — М., Мысль, 1972. с. 197 183. Молчанов А.А. Таинственные письмена первых европейцев. — М. Наука. 1980.
  27. Момзен Т. История Рима. — СПб., Лениздат, 1993.
  28. Монтэ П. Египет Рамзесов. — Смоленск, Русич, 2000.
  29. Мордвинова СП., Станиславский A.J1. Гадательная книга XVII в. холопа Пимена Калинина // История русского языка — М., Наука, 1982.
  30. Мордовцев Д. Самозванцы и понизовая вольница. 2-е изд. — СПб., 1886 т.1
  31. Морозов Б.Н. Частное письмо начала XVII в. // История русского языка. М., Наука, 1982.
  32. Мыльников А.С «Он не похож был на государя…» Петр III. — Лениздат, СПб., 2001.
  33. Мыльников А.С Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. — Спб., 1999.
  34. Мясищев В.Н. Личность и неврозы. — Л., 1960.
  35. Мясищев В.Н. О потребностях как отношениях человека//Учен. Зап. ЛГУ — 1959, вып. 16, №265
  36. Нейман Дж. Вероятностная логика и синтез надежных организмов из ненадежных компонентов // Автоматы. — М., Из-во иностр. Лит., 1956.
  37. Нерсесянц B.C. Право и закон. — М., Наука, 1983.
  38. Николаева Т.М. Новое направление в изучении спонтанной речи. / /Вопросы языкознания. — 1970, №3
  39. Ницше Ф. Воля к власти. — REFL-book, 1994, п.597, с.283
  40. Ножин Е.А. Что такое лекторское мастерство. — М. 1973.
  41. О. де ла Мотрэ. Из «Путешествия…» // Ю.Н.Беспятых Петербург Петра I в иностранных описаниях. — Л., Наука, 1991.
  42. Обнорский СП. Очерки по морфологии русского глагола.-М., 1953.
  43. Обухова Л.Ф. Этапы развития детского мышления. — М. МГУ. 1972.
  44. Общее языкознание. — М., Наука, 1973.
  45. Одежда народов зарубежной Азии / под ред. Д.А. Ольдерогге — Л. Наука, 1977.
  46. ОлеарийА. Описание путешествия в Московию.-СПб., Из-во Суворина, 1906.
  47. Оппенхейм А. Древняя Месопотамия. — М., Наука, 1990. г 205. Павлов И.П. Полное собрание трудов. т.З — 1949, с. 568
  48. Памятники московской деловой письменности XVIII века — М., Наука, 1981.

* 207. Паршев А.П. Почему Россия не Америка. — М., Форум, 2001.

  1. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. — Л.,1979.
  2. Петрей де Ерлезунда. История о Великом княжестве Московском. — М., 1867
  3. Пиаже Ж., Инельдер Б. Генезис элементарных логических структурам. 1963

2\\.ПиажеЖан. Психология, междисциплинарные связи и система наук. -М. 1966.

  1. Платон. Сочинения в трех томах. — М. 1970
  2. Платонов С.Ф. Москва и Запад в XVI XVII вв. — Л., Сеятель. 1925.
  3. Повесть о Горе-Злочастии. — Л., Наука, 1985.
  4. Попов А.Н. и Шендяпин П.М. Латинский язык. — М., Высшая школа, 1970. 216. Поршнев Б.Ф. Контрсуггессия и история .//История и психология. — М. 1971 217. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. — М., 1966.
  5. Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. — М. Гос. Соц-экон. Из-во, 1937.
  6. Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. T.IV. — М., 1941.
  7. Поэты «Сатирикона» — М-Л., 1966, с. 45
  8. Принципы описания языков мира. / под ред. Ярцевой В.Н, Серебрянникова Б.А. — М. Наука. 1976, с.159
  9. Происхождение человека и древнее расселение человечества — М. 1951.T.XVI
  10. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. — Л.,1946.
  11. Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. — Л., 1963.
  12. Пропп В.Я. Фольклёр и действительность. — М., Наука, 1976.
  13. Прыжов И. История кабаков в России. — СПб., 1868.
  14. Пу Сунлин. Монахи- волшебники. Рассказы о людях необычайных. / пер. В.М.Алексеева. — М., 1957.
  15. Пушкин А.С. Мысли о литературе. — М., Современник, 1988, с. 201
  16. Пушкин А.С. Письмо П.А.Вяземскому, от 14.08.1826г. // Мысли о литературе. — М., Современник, 1988, с. 454
  17. Пушкин А.С. Путешествие из Москвы в Петербург// Мысли о литературе. — М., Современник, 1988.
  18. Развитие ребенка. / под ред. А.В.Запорожца и Л.А.Венгера. пер с англ. — М. Просвещение, 1969, с.169-166.
  19. Рерих Ю.Н. Тибетский язык. — М.,1961. с. 59, 61
  20. Рикман Э.А. Место даров и жертв в календарной обрядности//Ка-лендарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы — М., Наука, 1983.
  21. Рубинштейн СЛ. Бытие и сознание. — Л. 1968.
  22. Рубинштейн СЛ. Основы общей психологии. — М.,1940.
  23. Руднев В.А. Обряды народные и обряды церковные. — Лениздат, 1982. 237. Ружичка Р. Греческие синтаксические заимствования в старославянском языке. // IV международный съезд славистов. Материалы и дискуссии. Т. II. Проблемы славянского языкознания. — М., 1962.
  24. Русанова М.П. Курганы полян. — М., 1966.
  25. Русские пословицы и поговорки. — Лениздат, 1956.
  26. Рыбаков Б.А. Из истории культуры древней Руси. — Из-во Моск. унив., 1983.
  27. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. — М., 1981.
  28. Савельева Е. Д. Олаус Магнус и его «История северных народов». -Л., 1983.
  29. Савельева Л.В. Язык гуджарати. — М. 1965, с. 24
  30. Савельева Т.Н. Аграрный строй Египта в период Древнего царства. М., 1962.
  31. Салтыков-Щедрин М.Е. За рубежом // Избранные сочинения. — М., Художественная литература, 1954.
  32. Сапунов Б. В. Некоторые соображения о древнерусской книжности XI-XIII вв.//Труды отд. Древнерусской лит., — 1955, с. 314-332.
  33. Седов В.В. Восточные славяне в VI -XIII веках. — М., Наука, 1982.
  34. Седое В.В. Длинные курганы кривичей. — М., 1974.
  35. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян — М., Наука, 1979. 250. Седов В.В. Славяне в раннем средневековье. — М., 1995.
  36. Седов В.В. Славяне древности. — М., 1994.
  37. Седов В.В. Хроматизм мифа. — М., 1990.
  38. Селищев A.M. Старославянский язык. Ч. I. — М.,1951.
  39. Селищев A.M. Старославянский язык. Ч. II, — М., 1952.
  40. Семенко И.И. Афоризмы Конфуция. — М.,1987.
  41. Сепир Э. Язык. Избранные труды по языкознанию и культурологи. -М., 1993
  42. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию. — М. 1977.
  43. Серебрянников Б. А К критике некоторых методов типологических исследований. Вопросы Языкознания. — 1958, №5
  44. Серебрянников Б. А. О некоторых отличительных признаках волго-камского языкового союза. // Языковые контакты Башкирии. — Уфа, 1972.
  45. Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII века.// Исторические записки. — 1950, с. 31
  46. Скаличка В.О. К вопросу о типологии. // Вопросы языкознания. — 1966, №4, с. 29
  47. Скаличка В.О. О современном состоянии типологии.//Новое в лингвистике. — М. 1963, вып. Ill
  48. Скальковский К. А. Русские о русских. — СПб., Петро-риф, 1992.
  49. Скрынников Р. Г. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. -Смоленск, Русич, 1998.
  50. Скрынников Р. Г. Царство террора. — СПб., Наука, 1992.
  51. Сладковский М. И. Некоторые особенности исторического процесса Китая // Проблемы истории и теории мировой культуры. — М., Наука, 1974, с. 68-79
  52. Смирницкий А.И. Морфология английского языка. — М.,1959. с. 346-352 268. Смирнов Д. Н. Очерки жизни и быта нижегородцев XVII-XVIII веков.-Горький, 1978.
  53. Смирнов П. П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в.. — М., 1915, с. 18.
  54. Смысловое восприятие речевого сообщения, /под ред. Дридзе Т.М., Леонтьева А.А. — М., Наука, 1976
  55. Соловьев B.C. Очерки из истории русского сознания. //Вестник Европы. — 1889, №5.
  56. Соловьев B.C. Русская идея. — М. 1911 — Спб. София, 1991
  57. Соловьев СМ. Заметки о самозванцах в России. // Русский архив. -1869. год 6.
  58. Софронов М.В. Дистрибутивное исследование фонетических единиц в «Море письмен» — первые знаки фаньце // Проблемы истории мировой культуры. — М., Наука, 1974.
  59. Софронов М. В. Лингвистическая проблема в китайском обществе // Проблемы Дальнего Востока. — 1972, №1
  60. Сталин И.В. Марксизм и вопросы языкознания. — М.,1952.
  61. Стеблин-Каменский ММ. Мир саги. Становление литературы. — Л. Наука, 1984.
  62. Степанов Ю.С. Семиотика. — М. 1971.
  63. Стучевский И. А. Земледельцы государственного хозяйства древнего Египта эпохи Рамессидов. М., 1982
  64. Таннер Б. Описание путешествий польского посольства в Москву в 1678 г. //Чтения в Обществе истории и древностей российских. — 1891, кн.З 281. Тацит Корнелий. Анналы. //Сочинения. Т1-2 — Л., 1969.
  65. Творения блаженного Августина. ч.1,изд. 2-е, — Киев, 1901.
  66. Титаренко AM. Антиидеи. — М., Из-во полит, лит., 1984.
  67. Толстое СП. Древний Хорезм // По следам древних культур. — Культпросвет, 1951.
  68. Топоров В.Н. Метафора зеркала при исследовании межъязыковых и этнокультурных контактов.//Славяноведение. — 1991, №1.
  69. Топоров В.Н. Прусский язык. — М. Наука, т.1.1975, т.2 1979, т.З 1980, т.4. 1984.
  70. Третьяков П.Н. О древнейших русах и их земле //Славяне и Русь. -М., Наука, 1988.
  71. Третьяков П.Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. -М.Л., Наука, 1966.
  72. Трубачев В.В. Влияние экологической адекватности раздражителей и вероятности подкрепления на динамику ориентировочных и условных рефлексов/ Автореф. канд. Биол наук-Л.,1968.
  73. Трубачев О.Н. В поисках единства. — М., 1992.
  74. Трубачев О.Н. В поисках единства: Взгляд филолога на проблему истоков Руси. 2-е изд. — М., 1997.
  75. Трубачев О.Н. Этногенез и культура древнейших славян. //Лингвистические исследования. — М., 1991.
  76. Трусов А.И. Основы теории судебных доказательств. — М., Госполи-тиздат. 1960 с. 150
  77. Ульянов И. История российских войск. Регулярная пехота 1801-1855. — М., Из-во ACT, 1996.
  78. Уорф Б. Лингвистика и логика. //Новое в лингвистике. — М., 1960. вып.1.296. Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. -М, Наука, 1960.
  79. Уорф Б. Язык, мышление и реальность. — М. Наука, 1957.
  80. Успенский Б.А. Царь и самозванец: самозванство в России как культурно-исторический феномен. //Художественный язык средневековья. — М.,1982 с. 201-235.
  81. Успенский Л.В. Структурная типология языков. — М. 1965.
  82. Фаминцын А.С. Скоморохи на Руси. — СПб., 1889.
  83. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка, в 4-х томах. -М., Прогресс, 1987.
  84. Филин Ф.П. Истоки и судьбы русского литературного языка. — М. Наука. 1981.
  85. Филин Ф.П. Образование языка восточных славян М.-Л., 1962.
  86. Флетчер О государстве русском. — СПб., Из-во Суворина, 1907.
  87. Фрейзер Дж. Золотая ветвь. — М. Политиздат, 1980. 153.
  88. Хабургаев Г.А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза. — М., Из-во МГУ, 1979. 307. Хананашвили М.М., Меницкий Д.Н. Угашение условных рефлексов, выработанных при разной вероятности подкрепления раздражителей. //Ж. высш нервн. деят. — 1968.
  89. Хёфлинг Г. Римляне, рабы, гладиаторы. — М., Мысль, 1992.
  90. Хоккет Ч.Ф. Грамматика для слушающего.// Новое в лингвистике. -М., 1968. вып. 4
  91. Хомский Н. Язык и мышление. — М. Наука, 1972.
  92. Художественная культура первобытного общества/сост.И.А.Химик. — СПб., Славия, 1994.
  93. Цейтен Г.Г. История математики в древности и средние века. -М.Л., 1932.
  94. Цицерон О старости. О дружбе. Об обязанностях. / пер. Горенштей-на В.О. -М., Наука, 1974.
  95. Частушка. — М-Л., 1966.
  96. Чернышев В.И. Описательные формы времен и наклонений в русском языке. //Чернышев В. И. Избранные труды, т.1 . — М., 1970.
  97. Чистович Л.А. Речь. Артикуляция и восприятие. — М-Л, 1965.
  98. Чистович Л.А., Кожевников В.А. Вопросы теории и методов исследования речевых сигналов. //«Восприятие речи». — Л.,1969.
  99. Шаскольский И.П. Известие Вертинских анналов в свете данных современной науки // Летописи и хроники. — М., Наука, 1981.
  100. Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка ч.1, — Пп, 1916 320. Шахматов А. А Очерк современного русского литературного языка. 4-е изд. — М., 1941.
  101. Шахматов А.А. Историческая морфология, стр. 213
  102. Шейн П.В. Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т.п. — СПб., 1898 т 1. вып 1.
  103. Шеннон К. Работы по теории информации и кибернетике. — М. из-во иностр. лит. 1963.
  104. Шеннон К. Работы по теории информации. — М., 1960.
  105. Шлейнталь X. Харастеристика важнейших типов строя языка. -1860. 326. Шлейхер А. Компедий сравнительной грамматики индо-ев-ропейских языков. — 1861.
  106. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца-опричника. -М., 1925.
  107. Штаерман Е.М. Древний Рим: проблемы экономического развития — М., Наука, 1978, с. 68
  108. Шталь И. В. «Одиссея» — героическая поэма странствий. — М. Наука. 1978
  109. Элиаде М. Аспекты мифа. — М., Академический проект. 2001.
  110. Эшби У. Р. Введение в кибернетику. — М., Из-во иностр. лит. ,1959.
  111. Эшби У. Р. Измерение памяти // Системная организация физиологических функций. — М. Медицина, 1969.
  112. Эшби У-Р. Системы и информация // Вопросы философии. — 1963, №3. 334. Ювенал Децим Юний. Сатиры. — М,Л., 1937.
  113. Язык русских писателей XVIII века /под ред. Ю.С.Сорокина — Л., Наука, 1981.
  114. Яковлев Е. Г. Искусство и мировые религии. — М., Высшая школа. 1985. 337. Якубинский Л.П. История древнерусского языка. — М., 1953.
  115. Якушкин Б.В. Гипотезы о происхождении языка. — М. Наука, 1984.
  116. Яншина Э.М. Формирование и развитие древнекитайской мифологии- М., Наука, 1984
  117. Ярцева В.Н. Категория активности и пассивности в английском языке. // Труды Юбилейной Сессии: Секция филол. наук.
  118. Ярцева В.Н. О синтаксической роли прямого дополнения в языках разных типов. //Члены предложения в языках различных типов: Меща-ниновские чтения — Л., 1972.
  119. Ярцева В.Н. Принципы типологического исследования родственных и неродственных языков. // Проблемы языкознания. — М., 1967.
  120. Яхонтов СЕ. Глоттохронология и тибето-китайская семья языков. -М., 1964.

 

Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *