Семейно-родовая память в современной России: пути преодоления социальной аномии

Семейно-родовая память в современной России: пути преодоления социальной аномии

Статья опубликована в журнале Социальная политика и социология.

Сердюков Б.В. Семейно-родовая память в современной России: пути преодоления социальной аномии // Социальная политика и социология. Т. 16. 2017. № 5 (124). С. 125–132

УДК 316.422.42

22.00.00 Социологические науки

Аннотация

В статье предпринята попытка поиска эффективных мер для преодоления социальной аномии современного российского общества. Приводятся основные характеристики аномичного состояния и анализируются его исторические причины. Раскрывается значение понятий социальной аномии и социальной солидарности, характеризующих различные интеграционные состояния общества.

Опираясь на результаты исследования, проведённого О.А. Кармадоновым, автор статьи делает выводы, что социальная солидарность как интеграционный и консолидационный феномен в полной мере сохранилась в российской действительности преимущественно на уровне примордиальных групп. Подобное положение семейной солидарности, её содержание и интеграционная специфика отразились во взглядах таких социологов, как О. Конт, Э. Дюркгейм, М. Вебер, Т. Парсонс. Таким образом, даётся социологическое обоснование целесообразности использования семейно-родовой связи для создания условий, содействующих преодолению аномического состояния общества.

В статье приводятся исторические причины деградации институтов семейно-родовой памяти и проводится анализ современного их состояния. Опираясь на международный опыт и значение института родства как безусловной культурной универсалии, автор предлагает ряд административных мер, способствующих созданию условий, благоприятствующих выработке новой системы общественно разделяемых экспрессивных символов. По убеждению автора, государственная политика, направленная на мотивирование и поощрение граждан к составлению родословных и написанию семейных историй, имеет внушительный интеграционный потенциал и будет существенно содействовать преодолению социальной аномии российского общества.

 

Family and generation memory in modern Russia: the ways to overcome social anomie

Annotation

In this article the author aims to look for the effective solutions to overcome social anomie in modern Russian society. The key characteristics of anomic state and it’s historical reasons are being analysed. The terms «social anomie» and «social solidarity» that describe different integration states of society are clarified.

Based on the research done by O. Karmadonov, the author concludes that social solidarity as integration and consolidation phenomena is still present in Russia nowadays, mainly among primordial groups. Such a role of family solidarity, as well as it’s content and integration specifics is represented in the views of sociologists: O. Comte, E. Durkheim, M. Weber, T. Parsons. Therefore, using family and generation relations to foster the conditions for overcoming social anomie has been proved to be effective.

Historical reasons of family-generational memory institutes degradation are been analysed as well as it’s modern conditions. Based on global experience and meaning of cognation institutes as unconditional cultural universal, the author proposes a number of administrative sanctions to create the conditions that foster new system of shared expressive symbols. As the author suggests, the state policy that aims to motivate and reward citizens to make their genealogy and write family stories, has meaningful integration

 

Семейно-родовая память в современной России: пути преодоления социальной аномии

Family and generation memory in modern Russia: the ways to overcome social anomie

Современная российская действительность формировалась под влиянием двух мощнейших социально-дезинтеграционных процессов начала и конца ХХ века: падения Российской империи и последовавшей за этим Октябрьской революцией; распада Советского Союза и преобразования РСФСР в Российскую Федерацию.

Эти события своим следствием имели огромные усилия как «социалистических», так и «либеральных» реформаторов, направленные на отказ от сложившихся к тому времени: общественно-политических принципов; производственно-предпринимательских практик и кооперативных связей; религиозных и идеологических ориентаций; ценностно-моральных оснований повседневности и так далее. Другими словами, из общественной жизни изымалось все, что не соответствовало целям, которые ставили перед собой инициаторы проводимых реформ. Отказ от ранее действующих религиозных или идеологических комплексов экспрессивных символов в совокупности с разрушением системы общественного разделения труда неизбежно погружали реформированное общество в состояние глубочайшей социальной аномии.

Понятие социальной аномии, как и противоположное ему понятие социальной солидарности были введены в социологическую теорию французским ученым Эмилем Дюркгеймом, наделявшим систему общественного разделения труда решающим значением в процессах формирования современного солидарного общества, основанного на автономности его членов, а также их функциональной соотнесенности и взаимозависимости [7, с. 6]. Следует согласиться с А.Б. Гофманом [5, с. 115] в том, что для Дюркгейма социальная солидарность предстаёт как нормальное состояние общества, в то время как социальная аномия ­ как «состояние паталогическое» [9, с. 77].

Под социальной аномией принято понимать такое «состояние общества или личного отношения к обществу, в котором имеется слабый консенсус, недостаток веры в ценности или цели, а также утрата эффективности нормативных и нравственных рамок, регулирующих коллективную (индивидуальную) жизнь» [6, с. 31].

Американский социолог Роберт Мертон определял социальную аномию как структурное нарушение в области культуры, вызванное несоответствием между нормативной средой, общественно одобряемыми целями социального поведения и институционализированными возможностями для человека действовать в достижении этих целей [16, с. 284].

Понятие социальной солидарности, основная функция которой – общественная интеграция, означает состояние противоположное социальной аномии. Оба эти феномена (социальная солидарность и социальная аномия) можно представить, как два крайних состояния общества, помещенных на интеграционную шкалу. Стоит в этом ключе согласиться с В.Т. Жалкиевым, что в целом социальная аномия – «…это социальное явление, характерное для обществ с непроявленной солидаризационной составляющей» [10, с. 129].

Проявления аномических состояний, наиболее глубоко и повсеместно охвативших российское общество, каждый раз были связаны с глубокими и всеобъемлющими изменениями в социальной структуре. Советской власти, например, потребовалось двадцать пять лет, чтобы самостоятельное воспроизведение предложенного ею жизненного уклада стало общественной реальностью. Мощнейшим консолидационным импульсом и одновременно финальным интеграционным актом, сплотившим советский народ, стали драматические события Великой Отечественной войны, сгенерировавшие для послевоенной социальной структуры целую совокупность разделяемых обществом экспрессивных символов.

В конце ХХ века гармонизированная десятилетиями устойчивого социалистического устройства общественная структура РСФСР обрушивается повторно. Новая волна социальной дезинтеграции ознаменовала вступление современной России в третье тысячелетие в состоянии вернувшейся социальной аномии (под реформаторами здесь понимаются люди, оказавшие реальное влияние на те общественные изменения, которые легли в основу дезинтеграционных процессов). Повторный отказ теперь уже «либеральных» реформаторов от привычного жизненного уклада, как и семьдесят пять лет назад, инициировал логическую цепочку «травматической последовательности» – процесса, подробно описанного польским социологом П. Штопмка. Логическим завершением этого процесса и стала «культурная травма», повторно приобретенная российским обществом [20, с. 8].

Дезинтегрированное состояние современного российского общества, выраженное в консолидационном кризисе [14, с. 148] и кризисе социальной солидарности [19, с. 56], проявляющееся аномической симптоматикой во всех общественных сферах [15, с. 95], уверенно диагностируется специалистами-гуманитариями последние десятилетия.

Кризис социальной солидарности характеризуется отсутствием в российском обществе единой идеологической основы, нарушением механизмов социокультурной преемственности, всепроникающей депривацией символических комплексов [13, с. 204], а также очевидными расхождениями между системой либеральных ценностей и российской ментальностью [10, с. 129].

Примечательна оценка общественного состояния, данная российским социологом С.Г. Кара-Мурзой, который характеризовал его как стабильно-тяжелое, несмотря на диагностируемую социальную аномию: «Общество пребывает в условиях динамического равновесия между процессами повреждения и восстановления, которое сдвигается то в одну, то в другую сторону, но не приближается к уровню катастрофы…» [11, с. 17].

Исследования консолидационных связей современного российского общества, проведенные О. А. Кармадоновым и М. К. Зверевым, наглядно демонстрируют деградацию социетальных консолидационных каналов, а также общий кризис социальной солидарности. Результаты исследования свидетельствуют о том, что единственной общностью, в которой солидарность уверенно продолжает воспроизводиться, продолжает оставаться семья. По результатам проведенного исследования авторы делают следующее заключение: «Последнее прибежище солидарности в сегодняшней России – это уже не просто расширенная “примордиальная” социальная группа, к которой традиционно относят также друзей и профессиональный коллектив, а именно семья – сузившийся до размеров самых близких людей социально-коммуникативный круг, в котором чувства ответственности и единения все еще имеют вес и значение, а горизонтальный поток социальной консолидации по-прежнему полноводен» [13, с. 200].

Действительно, в классической социологии за семейной солидарностью уже давно закрепился статус коммуникативной среды, наиболее естественной и устойчивой перед социальными катаклизмами.

Один из основателей социологии Огюст Конт отмечал, что главная задача семьи – приобретение опыта исторической преемственности, обеспечивающее развитие цивилизационной модели [1, с. 118]. Другими словами, роль семьи – выступать инструментом социализации личности, адаптации и интеграции ее в социум. Начиная с социального института семьи, согласно Конту, человек переносит имманентное стремление к интеграции, консолидации на все общество, которое регулируется возникновением кардинально противоположных процессов дифференциации деятельности и кооперации усилий людей.

Дюркгейм также подчеркивал высокую нормотворческую роль института семьи, ослабленную, по его мнению, узакониванием процедуры развода. Семейная солидарность, по его убеждению, хорошо защищает человека от негативных последствий аномии (аномических самоубийств) благодаря тем преимуществам, «…которые извлекает для себя человек из регулирующего влияния, оказываемого на него браком, из его умеряющего воздействия на страсти и вытекающего отсюда благополучия» [8, с. 260].

Выдающийся французский философ Анри Бергсон, известный своими натуралистическими взглядами на социальную природу, отводит семейной солидарности базовое значение в течение общественного развития. Потребность сплотиться со своими родственниками и согражданами перед лицом других, враждебно настроенных сообществ он связывает с первобытным инстинктом, а общество, скрепляемое «оборонительной» моральной обязанностью и статической религией, закрытым. В свою очередь, общечеловеческая мораль, объединяющая все национальные солидарности через динамическую религию, характеризует, по мнению Бергсона, открытое общество.

В концепции Бергсона существование семейной солидарности является ключевым императивом социальной интеграции, поскольку открытое общество, по его мнению, не может существовать без составляющих элементов общества закрытого. Учёный констатирует тот факт, что первобытный инстинкт, выраженный в стремлении к социальной (национальной) и семейной солидарности, продолжает воспроизводиться и по сей день, поскольку и сегодня «…мы естественно и непосредственно любим наших родителей и сограждан, тогда как любовь к человечеству носит опосредованный характер» [2, с. 33].

Аффективное происхождение семьи и ее социальная структура, выраженная в соотношении легитимного порядка и его эмпирической значимости, нашли свое отражение во взглядах немецкого социолога Макса Вебера. Эмпирическая значимость легитимного порядка, выраженного в существовании таких общественно разделяемых максим, относительно которых участники группы соотносятся в течение социального взаимодействии, определяет интегрированность сообщества. Другими словами, социальная группа сохраняется, пока внутри неё существует поведение, ориентированное на установленный в ней (легитимный) порядок [3, с. 512].

Устойчивый легитимный порядок, складывающийся в семейных отношениях, основывается прежде всего на чувственной привязанности и эмоциональной лояльности ее членов к такому порядку, что придаёт семейной солидарности наибольшую устойчивость относительно макросоциальных трансформационных процессов [4, с. 95].

Талкотт Парсонс также отмечает первостепенность семейной солидарности в контексте процессов социализации в семье. Он связывает это с тем, что именно в процессе социализации ребенку необходимо освоить технологии обобщения, включающие символы, не связанные напрямую с определенной «ситуацией» и соотносящиеся с классами объектов опосредованно через язык. Обучение этим обобщениям требует от ребенка формирования социальной соотнесенности, более значимой для него, чем удовлетворение любой потребности через объект этой привязанности. Ведь первая коммуникативная среда, которую осваивает ребенок — это специфическая культура (нормативная система) значимых для него взрослых, через призму которой ему предстоит познавать мир [18, с. 438]. Парсонс отмечает, что «из всех элементов личности, приобретаемых путём обучения, в некоторых отношениях наиболее стабильные и глубоко укоренившиеся – это модели ценностных ориентаций, и совершенно очевидно, что они лежат в основе всего, закладываются в детстве, и взрослые субъекты не меняют их сколько-нибудь серьёзно» [17, с. 311].

Исходя из всего вышесказанного, нам представляется, что наиболее перспективными отправными точками в процессах гармонизации общественных отношений, преодоления социальной аномии и построения социальной солидарности являются такие естественные социальные институты, как семья и родство.

Представляется возможным увеличение охвата структурно интегрированной зоны социального взаимодействия (сформированного в примордиальных группах) для построения системы эмпирически значимых культурных эталонов и экспрессивных символов, разделяемых членами иных самобытно интегрированных социальных групп. Иными словами, область существующей социальной солидарности как интеграционного и консолидационного феномена возможно расширить, включая в нее такие зоны общественной жизни, которые предполагают присутствие в общем-то посторонних для индивида социальных объектов.

Для достижения этой цели высоким ретранслирующим потенциалом обладает институт формирования семейных родословных. Являясь безусловной культурной универсалией, практика формирования расширенной семейно-родовой памяти структурно усложняет для человека микросреду аффективной привязанности и формирует на микросоциальном (горизонтальном) уровне своеобразную «область соприкосновения». Таким образом, включение в семейную культуру как нормативную систему культурных эталонов, значимость которых базируется на семейно-родовых связях, делает возможным наделение аффективной значимостью и людей, лично не знакомых. То есть чувство семейно-родовой сопричастности устанавливается с живыми или почившими родственниками, проживавшими в разных местах, имевшими разные житейские взгляды, участвовавшими в разных событиях. Устанавливаемая таким образом чувственная связь с историческими событиями и общественными фактами проистекает из естественных, общностных форм человеческого существования.

Такая практика обнаруживает свою эффективность в мировой истории. Примером может послужить семейно-родовая политика националистической Германии после поражения в Первой мировой войне, привнесенная с приходом к власти социал-националистов. Некоторые из проведенных ими общественных реформ требовали от каждого немца предоставить родословную с XIX века, а в том случае, если германский гражданин претендовал на государственную службу, то поколенная роспись должна была подтвердить происхождение вплоть до середины XVIII века. Отсутствие же такой родословной могло привести к серьезным социальным последствиям.

Следует сразу оговориться, что автор статьи ни в коем случае не симпатизирует ни деятельности нацистской Германии; ни личности ее одиозного лидера; ни особенностям организованного ими общественного устройства. Однако, порицая в целом националистическую и дискриминационную составляющие этой политики, необходимо правильно оценить ее внушительную интеграционную и консолидирующую эффективность. Следует также учесть, что после разгрома третьего рейха интерес к своим родословным в Германии не только сохранился, но и всячески стал поддерживаться властями в обеих частях разделенной страны, что в значительной степени способствовало в дальнейшем воссоединению западной и восточной частей Германии.

В современных российских реалиях деградированное состояние институциональных форм накопления и сбережения семейно-родовой памяти, наряду с отсутствием интереса к этим процессам со стороны государства, является следствием ряда известных исторических факторов.

Не стоит забывать, что во времена Российской империи ведение родословных в крестьянской среде не приветствовалось и предотвращалось различными мерами формального и неформального социального контроля. Положение крестьян, находящихся в крепостной зависимости, определялось их принадлежностью к крестьянским общинам, приписанным к конкретным деревням и селам. Как правило, крестьяне имели только имена, которыми наделял их священник при крещении. Фамилии у крестьян стали появляться только после отмены крепостного права.

Генеалогические сведения выполняли общественно значимую роль сословной дифференциации. В дворянской среде небрежное отношение к семейно-родовой памяти грозило потерей общественного статуса и отрывом от сословия. Таким образом, на фоне высокоразвитой культуры ведения родословных, институционализированной в дворянских кругах и подкрепленной со стороны государства административными мерами, существовало практически полное родовое беспамятство крестьянского сословия, составлявшего в тот период более 80% всего населения.

Позже, основанная в Российской империи на серьезном административном ресурсе, практика составления и ведения родословных столкнулась с диаметрально противоположной установкой. Деятельность Временного правительства, Октябрьская революция, годы политических репрессий не только демонтировали сословную структуру общества, но оказали разрушительное влияние на механизмы поддержания семейно-родовой памяти, существовавшие преимущественно в «господских» кругах. Сведения о происхождении, неудобном для действующей политической системы, стало принято скрывать от общего окружения, а порой и в кругу семьи.

Сегодня в Российской Федерации существует немало организаций, предлагающих услуги по проведению генеалогический изысканий, в том числе направленных на выявление оснований, необходимых для присвоения сословных титулов. Имеются некоммерческие организации, которые ведут деятельность, связанную с получением сведений о жертвах политических репрессий. Громадный объем работы выполняется военно-патриотическими организациями, в том числе МИПД «Бессмертный полк», апеллирующими к событиям Великой Отечественной войны. Признавая большую значимость таких организаций, необходимо отметить свойственную им особенность – семейно-родовые связи описываются ими в категориях фрагментарно представленного социокультурного контекста.

Целесообразно поставить задачу по выработке и реализации государственной политики, направленной на поддержку и поощрение деятельности граждан по написанию семейно-родовых историй, составлению родословных.

Потребуется проведение оцифровки государственных архивов, сохранившихся со времен дореволюционной России и Советского Союза, для создания соответствующей базы метаданных, что позволит в значительной степени автоматизировать поиск и сбор информации человеком о своих родственниках. Необходимо также организовать для граждан облегченный доступ к таким архивам с использованием современных информационных технологий поиска и аутентификации.

Значительную роль в проведении такой политики могут сыграть многочисленные историко-краеведческие музеи, а также кое-где сохранившиеся музеи предприятий, институтов, воинских частей. Написание семейно-родовых историй может стать значимой темой в деятельности библиотек.

Важно, чтобы государственная политика по поддержке и поощрению составления семейно-родовых историй изначально была ориентирована на формирование социальной солидарности. Это требует выработки концепции единой истории российского государства как совокупности семейно-родовых историй его граждан. В этой концепции следует предусмотреть меры, направленные на преодоление социальной аномии, которой страдает российское общество, что проявляется в том числе и в обезличенности, отчужденности деятельности государственных органов, очевидно злоупотребляющих технологиями социального подкупа и пренебрегающих любыми попытками построения конструктивного общественного дискурса, необходимого для формирования общественного договора в современной России [12, с. 188].

Государственная политика, направленная на восстановление семейно-родовых связей, должна способствовать не только активизации процессов социальной консолидации в Российском обществе, но также преодолению тенденций дезинтеграции на постсоветском пространстве.

Важнейшая задача такой государственной политики — обеспечение процесса восстановления исторической памяти народа, основанной на семейно-родовой памяти людей. Подобный подход должен содействовать созданию благоприятных условий, необходимых для гармонизации нормативной (культурной) структуры российского общества и формирования в нем новой системы общественно разделяемых экспрессивных символов.

 

Литература

  1. Арон Р. Этапы развития социологической мысли / Общ. ред. и предисл. П. С. Гуревича. М: Издательская группа «прогресс» — «Политика», 1992. — 608 с.
  2. Бергсон А. Два источника морали и религии / Пер. с фр., послесловие и примечания А. Б. Гофмана. — М.: «Канон», 1994. — 384 с.
  3. Вебер М. Избранные произведения: Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; Предисл. П. П. Гайденко. — М: Прогресс, 1990. — 808 с.
  4. Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. — Т. I. Социология. — 445 с.
  5. Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек? О двух формах социальной интеграции // Социологический ежегодник 2012. Сб. научных трудов / Ред. Н.Е. Покровский, Д.В. Ефременко. — М.: ИНИОН РАН, 2013. — С.97-167.
  6. Джери Д., Джери Дж. Большой толковый социологический словарь: В 2-х томах / Пер. с англ. Н. Н. Марчук. — М.: Вече, АСТ, 1999. — Т. 1 — 544 с.
  7. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда / Пер с фр. А. Б. Гофмана. — М.: Канон. 1996. — 432 с.
  8. Дюркгейм Э. Самоубийство: социологический этюд / Пер. с фр. с сокр.; Под ред. В. А. Базарова. — М.: Мысль, 1994. — 399 с.
  9. Дюркгейм Э. Социология. Её предмет, метод, предназначение / Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А.Б. Гофмана. — М.: Канон, 1995. — 352 с.
  10. Жалкиев В. Т. Солидарность и аномия в современном российском обществе. — Краснодар: Краснодарский университет МВД России, 2014. — 142 с.
  11. Кара-Мурза С. Г. Аномия в России: причины и проявления. — М.: Научный эксперт, 2013. — 264 с.
  12. Кармадонов О. А. Власть и консенсус: дискурсивно-символический анализ конъюнктивной роли российской элиты: монография / О. А. Кармадонов, Н. В. Егорова, О. В. Захарова; [под ред. О. А. Кармадонова]. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 2015. — 203 с.
  13. Кармадонов О. А., Зверев М. К. Консолидация российского общества: потоки и преграды. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 2012. — 223 с.
  14. Кривопусков В.В. Теоретические проблемы социологического исследования консолидации российского общества // Историческая и социально-образовательная мысль. — 2012. — № 5. — С. 146-149.
  15. Кривошеев В.В. Особенности аномии современного российского общества // СОЦИС. — 2004. — № 3. — С. 93-97.
  16. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. — М.: АСТ, Хранитель, 2006. — 880 с.
  17. Парсонс Т. О социальных системах / Под ред. В.Ф. Чесноковой и С.А. Белановского. — М.: Академический проект, 2002. — 832 с.
  18. Парсонс Т. О структуре социального действия / Под общ. ред. В. Ф. Чесноковой, С. А. Белановского; пер. — М.: Академический проект, 2002. — 880 с.
  19. Самарин А.Н. О солидарности в современной России // А.Н. Самарин. Пространство и время в мировой политике и международных отношениях. Т.3. Время и пространство мировых религий и локальных культур. — М. — 2007. — С. 51-60.
  20. Штомпка П. Социальное изменение как травма // СОЦИС. — 2001. — № 1. — С. 6-16.

 

References:

  1. Aron R. `Etapy razvitija sotsiologicheskoj mysli / Obsch. red. i predisl. P. S. Gurevicha. M: Izdatel’skaja gruppa «progress» — «Politika», 1992. — 608 s.
  2. Bergson A. Dva istochnika morali i religii / Per. s fr., posleslovie i primechanija A. B. Gofmana. — M.: «Kanon», 1994. — 384 s.
  3. Veber M. Izbrannye proizvedenija: Per. s nem. / Sost., obsch. red. i poslesl. Ju.N. Davydova; Predisl. P. P. Gajdenko. — M: Progress, 1990. — 808 s.
  4. Veber M. Hozjajstvo i obschestvo: ocherki ponimajuschej sotsiologii: v 4 t. — M.: Izd. dom Vysshej shkoly `ekonomiki, 2016. — T. I. Sotsiologija. — 445 s.
  5. Gofman A.B. Solidarnost’ ili pravila, Djurkgejm ili Hajek? O dvuh formah sotsial’noj integratsii // Sotsiologicheskij ezhegodnik 2012. Sb. nauchnyh trudov / Red. N.E. Pokrovskij, D.V. Efremenko. — M.: INION RAN, 2013. — S.97-167.
  6. Dzheri D., Dzheri Dzh. Bol’shoj tolkovyj sotsiologicheskij slovar’: V 2-h tomah / Per. s angl. N. N. Marchuk. — M.: Veche, AST, 1999. — T. 1 — 544 s.
  7. Djurkgejm `E. O razdelenii obschestvennogo truda / Per s fr. A. B. Gofmana. — M.: Kanon. 1996. — 432 s.
  8. Djurkgejm E. Samoubijstvo: sotsiologicheskij `etjud / Per. s fr. s sokr.; Pod red. V. A. Bazarova. — M.: Mysl’, 1994. — 399 s.
  9. Djurkgejm `E. Sotsiologija. Ejo predmet, metod, prednaznachenie / Per. s fr., sostavlenie, posleslovie i primechanija A.B. Gofmana. — M.: Kanon, 1995. — 352 s.
  10. Zhalkiev V. T. Solidarnost’ i anomija v sovremennom rossijskom obschestve. — Krasnodar: Krasnodarskij universitet MVD Rossii, 2014. — 142 s.
  11. Kara-Murza S. G. Anomija v Rossii: prichiny i projavlenija. — M.: Nauchnyj `ekspert, 2013. — 264 s.
  12. Karmadonov O. A. Vlast’ i konsensus: diskursivno-simvolicheskij analiz kon»junktivnoj roli rossijskoj `elity: monografija / O. A. Karmadonov, N. V. Egorova, O. V. Zaharova; [pod red. O. A. Karmadonova]. — Irkutsk: Izd-vo IGU, 2015. — 203 s.
  13. Karmadonov O. A., Zverev M. K. Konsolidatsija rossijskogo obschestva: potoki i pregrady. — Irkutsk: Izd-vo IGU, 2012. — 223 s.
  14. Krivopuskov V.V. Teoreticheskie problemy sotsiologicheskogo issledovanija konsolidatsii rossijskogo obschestva // Istoricheskaja i sotsial’no-obrazovatel’naja mysl’. — 2012. — № 5. — S. 146-149.
  15. Krivosheev V.V. Osobennosti anomii sovremennogo rossijskogo obschestva // SOTsIS. — 2004. — № 3. — S. 93-97.
  16. Merton R. Sotsial’naja teorija i sotsial’naja struktura. — M.: AST, Hranitel’, 2006. — 880 s.
  17. Parsons T. O sotsial’nyh sistemah / Pod red. V.F. Chesnokovoj i S.A. Belanovskogo. — M.: Akademicheskij proekt, 2002. — 832 s.
  18. Parsons T. O strukture sotsial’nogo dejstvija / Pod obsch. red. V. F. Chesnokovoj, S. A. Belanovskogo; per. — M.: Akademicheskij proekt, 2002. — 880 s.
  19. Samarin A.N. O solidarnosti v sovremennoj Rossii // A.N. Samarin. Prostranstvo i vremja v mirovoj politike i mezhdunarodnyh otnoshenijah. T.3. Vremja i prostranstvo mirovyh religij i lokal’nyh kul’tur. — M. — 2007. — S. 51-60.
  20. Shtompka P. Sotsial’noe izmenenie kak travma // SOTsIS. — 2001. — № 1. — S. 6-16.

 

 

Вложения

Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *