Язык и время

Мы продолжаем публиковать работу Виктора Николаевича.  Ниже, представлена вторая глава книги «Пространство мысли и национальный характер».

В.Н. Малышев. Пространство мысли и национальный характер — СПб.: Август, 2005. — 400 с. ISBN 5-98966-001-4

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. ПРОСТРАНСТВО МЫСЛИ

ГЛАВА 2. ЯЗЫК И ВРЕМЯ

ГЛАВА 3. ТЕМНАЯ ИСТОРИЯ СЛАВЯНСТВА

ГЛАВА 4. ЭКОЛОГИЯ — РЕШАЮЩИЙ ФАКТОР В ИСТОРИИ

ГЛАВА 5. ТАЙНА ЗАГАДОЧНОЙ РУССКОЙ ДУШИ

ГЛАВА 6. ПРАВИЛА ЗАПАДНОЙ И РУССКОЙ МЫСЛИ

ГЛАВА 7. ЛАТИНСКИЙ ЯЗЫК

 

 

Стр. 102

Глава 2 ЯЗЫК И ВРЕМЯ

«Новый век наступает, другое рождается время»

 Вергилий

  1. НЕВИДИМЫЙ ПОТОК

Рассмотрение любого предмета начинается с определения «что это такое?». Так что такое время? Прямого определения ему нет. Его понимают, как меру перемен в пространстве. В теоретической физике его увязывают со скоростью света. Лучшие умы, со времен седой древности, размышляли над временем и пытались дать ему определения. В индуистской логике Навья-Ньяя время определяется как единичная, бесформенная и вечная субстанция. Все пребывает непосредственно во времени и через временные отношения. В этом отношении оно сходно с пространством, которое тоже является сосудом для всех предметов. Китайские мыслители образно изложили эту мысль в изречении: «Время высверлило в Хаосе семь отверстий, и произошла Вселенная». Аристотель в IV веке до н.э. связал время сдвижением. Он считал, что

Стр. 103

«время не есть движение (само по себе), но является им, поскольку движение заключает в себе число». Древние мыслители склонялись к объективному существованию времени. Тут стоит заметить, что под числом Аристотель, видимо, подразумевал его пифагорейское понимание, а не современное. Известный христианский философ Блаженный Августин (354-430 гг) не смог найти ответа на вопрос, что такое время. «Пока никто меня о том не спрашивает, я понимаю, нисколько не затрудняясь; но как скоро хочу дать ответ об этом, я становлюсь совершенно в тупик» [282]. Размышляя, он приходит к субъективному пониманию времени, как внутренней реальности, как впечатлению, формируемому душой. Он же отверг циклическое понимание древних, как не христианскую концепцию. По его мнению, истинный путь — прямой. В XIII веке Фома Аквинский рассматривает изменение как несовершенство, и, следовательно, божественное времени не подвластно. Бренное есть, но истинное, как и вера — вечны [77]. Исаак Ньютон выдвинул понятие абстрактного математического времени, а реальное время, которое мы измеряем, является лишь приближением к истинному. Н.И. Лобачевский рассматривал время как движение, измеряющее другое движение.

В целом можно подытожить: вопрос «что такое время?», как и такой же вопрос о пространстве, пока так и не имеет окончательного и уверенного решения. И даже непосредственно сейчас, когда возникли научные представления и модели о бытовании вселенной и общих законах физики, время остается загадкой, так как, по современным представлениям, существовало и до возникновения нашей вселенной. Ведь, если наши представления о том, что пустоты не бывает, что ничего не исчезает, а лишь преобразуется, что в мире, приведенном к полноте, нет ничего невероятного и невозвратного, до сих пор были продуктивны в познании мира, то следует признать, что время лишь луч сканирования (послойной актуализации) чего-то вечного.

Тем не менее, не решив проблему теоретически, на практике мы пытаемся, и пытались ранее, измерять время. Однако гораздо раньше, чем мы начали измерять время, мы должны были обозначить его свойства и характер течения в языке. В противном случае, у нас не будет аппарата мысли ни для его восприятия, ни для его измерения. Как известно, время никак не воздействует на наши органы чувств, более того, его проявления не столь однозначны, чтобы их было легко заметить. Издревле заметили связь двух явлений — изменение положения наблюдаемого объекта в пространстве (то есть движение) и последовательное изменение его в категории восприятия (недоступность, невозвратность прошедшего — его уход в «мир теней»). Однако обязательность связи между первым и вторым выступает не так очевидно, как это

Стр. 104

представляется сейчас. Тем более, что предметы изменяются с неодинаковой выраженностью изменений.

Механические часы были изобретены лишь в XIII веке молодым испанским монахом Гербертом Аурелаком, будущим папой Сильвестром Вторым. А до этого время измеряли песочными, водяными, солнечными часами. Деление же моментов суток на равные отрезки (часы) осуществлялось в соответствии с астрономическими наблюдениями и зависело от системы счета. Нынешняя 12 (24)-часовая система пришла к нам из Рима, а туда из Ассирии, и своим сохранившимся отличием от десятеричной системы намекает на особые отношения со временем. Теперь именно с часами связываются практические представления о времени. Механический отсчет времени как бы демонстрирует независимость его ритма от человека. Именно с моментом точного механического измерения времени, А. Я. Гуревич связывает изменение его восприятия у европейца с циклического на линейное, протянувшееся из прошлого в будущее через точку настоящего. Острота восприятия быстротечности времени увеличилась. Однако это обезличенное понимание быстротечности соединяется с личным пониманием времени, как отпущенного для жизни, неотделимого от бытия. Этап понимания локальности времени, а потому сравнительного безразличия к нему, закончился. Психологическое ощущение интенсивности течения времени стало важным этапом в развитии культуры [76]. И оно, через это новое понимание, не могло не повлиять на изменение структуры европейских языков.

Что касается самого практического, бытового измерения окружающего пространства через время и обратно, то примеров тут множество. Разного рода расстояния измерялись в днях и часах пути, плавания или езды верхом. У мадагаскарцев малой единицей времени является время, необходимое для того, чтобы сварить рис (одна варка, две, три…). У тунгусского племени гольдов единица времени сходная — вскипятить чайник или выкурить трубку. «Три трубки надо выкурить, пока дошел». У южноафриканского племени юангов — время, чтобы износить пояс из листвы определенного дерева (это примерно пол дня). В русском языке это были периоды активной трудовой деятельности (пахота и другие полевые работы) — «упряжка». Упряжка — это цикл примерно в три-четыре дня. Границей между ними служат отдых и прием пищи. Были у нас и единицы пространства в терминах времени: «три дня езды…», «два часа ходьбы». Кстати, расстояние, которое можно было преодолеть за один день пути, в русском языке называлось «днище».

Любое понятие лежит на опыте, а «опыт» предполагает наслоение серии чувственных впечатлений в памяти, которая собирает воедино прошлый и нынешний опыт. Опыт это всегда прошлое, и чаще всего не

Стр. 105

близкое. Но ведь у человека, в сущности, нет ничего кроме прошлого, и необходимость строгого разграничения прошлого по степени его давности еще должна быть осознана. Этнографическими и лингвистическими исследованиями показано, что современное понятие времени формировалось у людей довольно долго.

Какие слова в русском предложении отражают время? Ни подлежащее, ни числительные, ни прилагательные, ни наречия времени не отражают. Временные склонения имеют только глаголы и причастия. И те, и другие связаны с описанием движения, перемен. Однако, если глагол может выражать все три временных состояния — прошлое настоящее и будущее, то причастие отражает лишь прошлое и настоящее.

« Знакомство с реально существующими языками, — отмечает известный датский лингвист О. Есперсен, — убеждает нас в том, что временных форм в одном языке гораздо больше, чем мы бы ожидали; то, что в одном языке выражается с необычной точностью в каждом предложении, в другом языке остается вообще не выраженным, как будто оно не имеет никакого значения. Это можно наблюдать на примере такой категории как «сослагательное наклонение»: языки, имеющие для сослагательного наклонения специальную форму, вовсе не используют ее для одних и тех же целей. Поэтому, несмотря на то, что наклонение одинаково названо в английском, немецком, датском, французском и латинском языках, оно не является строго идентичным в каждом из них» [85]. В одном языке оно выражает скорее утраченную возможность, а в другом более связывается с вероятностью.

 

  1. КОНСТРУКЦИЯ МИРА И ВРЕМЯ

На фоне европейского миросозерцания, религиозно-философская концепция времени африканских негров, например, с нашей точки зре­ния весьма противоречива. По их представлениям время имеет два из­мерения. Оно состоит из двух частей — «саса» и «замани». «Замани» — это макровремя — прошлое, предковое, причинное время для всех ве­щей и событий развертывающихся сейчас. Это огромное кладбище вре­мени. «Саса» — это сиюминутный, но самый значительный период вре­мени. Все события, которые недавно произошли, происходят и вот-вот начнутся — это «саса». Таким образом, отрезки времени различаются не только по порядку следования, но и по масштабу. Будущее время спе­циальными формами у них не представлено, но понимание его дается так: «Если ты знаешь вчера и сегодня, то будешь знать и завтра, так как нить ткача — это будущее, делаемая ткань—настоящее, в стороне сло­женная ткань — прошлое».

Стр. 106

Но для многих народов время было явлением цикличным, а не ли­нейным. Если циклично, значит, нет движения вперед, а есть лишь толь­ко бесконечное повторение. Например, инки считали, что время суще­ствовало и до того, как было сотворено. Объяснение в том, что происхо­дят катаклизмы, в результате которых мир гибнет и вновь возрождается. Время, таким образом, является цикличным. Цикличным рассматрива­ли время и в цивилизации майя (2 век до н.э — 9 век). Рассматривать время цикличным, сейчас кажется не более чем историческим этапом. Однако в разнице подходов, рассматривать время линейным или цик­личным, скрывается методология отношений с будущим и понимание закономерностей. Ведь если время циклично, то есть соблазн попы­таться найти и понять витки циклов и предсказать будущее. С этой мето­дологической позиции не удивительно, что майя создали календарь, точность которого поразительна.

Но у циклического понимания времени есть и ценный культуро­логический аспект. Бесконечное повторение возвращает нас к цен­ности опыта предков и поиску решений нынешних проблем в про­шлом, так как они должны уже были случаться. Отклонение от тако­го понимания, отрицание опыта предков и уважения к ним — грозит распадом времен и гибелью посягнувших. В такой ситуации понима­ния времени, прошлое, настоящее и будущее четко не разграничива­ются, так как слиты в едином опыте, и в переживании конкретного лица, в частности. Если есть переживание кем-то протекания собы­тий, то есть и время. При этом время не воспринимается как некая объективная форма, существующая вне субъекта. Оно личное достоя­ние, но не в смысле владения, а в смысле измерения. Человек «носит его с собой». Как видим, в этих координатах нет резкого европейского противопоставления субъекта и объекта.

Филиппинцы, например, не проводят резкой границы между живыми и жившими. Время у них не измеряется годами. Желая хронологически обозначить какое-то событие, филиппинец указывает не дату, а говорит: «Это случилось сразу после большой засухи». При этом, засуха не газет­ное или кем-то оцененное событие — он пережил ее сам. Если же он говорит, что «это случилось, когда пришли американцы», то здесь он опи­рается на рассказы деда или прадеда, которые поведали ему об этих событиях. Упоминая о событиях настоящего или недавнего прошлого, филиппинец всегда помещает в него самого себя или тех, кого он считает продолжением себя (родовой опыт). Для него ценнее всего опыт про­шлого, и поэтому прошлое отдельно не выделяется. Ведь в прошлом живут все — предки, он сам, все окружающие, все будут жить и потом. Настоящее не ценно само по себе, а лишь потому, что станет прошлым и, значит, образцом. Именно поэтому следует вести себя достойно. С дру

Стр. 107

гой стороны, такое «личное» отношение со временем исключает всякое требование пунктуальности. Соответственно, традиционно мыслящие фи­липпинцы воспринимают и определяют время в виде весьма расплывча­тых понятий, таких как «раньше-позже», «давно-недавно», «долго-недо­лго», «утром-вечером» и т. д.

У многих племен существовало мнение, что если не происходит ни­каких событий, то ход времени прерывается, и оно не существует до следующих событий. О временных отношениях у европейцев раннего средневековья, можно судить по северным мифам, типа «Старшей Эдды». По этим представлениям время, как и все созданное, конечно и непрерывно. Так в «Прорицании вельвы» существуют такие «единицы» времени, как «век секир», «век бурь», «век мечей» и т.д. [74,277]. В Эддах прошлое тоже не отграничено от настоящего, так как неясно, где в после­довательности событий надо эту грань провести. Ведь все то, о чем гово­рит миф, продолжает существовать, в том числе и потомки героев. И в этом его главное отличие от сказок. Мифическое время конечно (у мифа есть начало и конец), но и бесконечно, так как возвращается.

Кроме того, время может различаться, в зависимости от того, чем оно заполнено. Некоторые африканцы и древние римляне различа­ли время счастливое и несчастливое. В несчастливое время не стоит путешествовать или начинать что-либо серьезное. Это время проявле­ния мистических сил недоброго знака. Например, римлянам не импо­нировали мартовские иды. А мы, например, настороженно относимся к понедельникам.

В целом мы можем резюмировать, что у многих народов сейчас и у большинства в прошлом, наиболее ясной и выраженной формой вре­мени было прошлое, не имеющее ясного отделения от настоящего. Более того, представление об обратимости времени, вместе с отсут­ствием противопоставления прошлого настоящему, тем более буду­щему, подразумевает внутреннюю точку зрения на время.

Любопытно, что боги, определяющие пути судьбы, образы которых унаследованы из античности, изображаются слепыми. Так Фортуна изоб­ражались с повязкой на глазах, Мойры — три старухи вяжущие судьбу для всех (в том числе и для богов) имеют один глаз на троих. Слепа и Фемида (богиня Правосудия). Впрочем, зачем нужно зрение в мире, где как ни крути все вращается и возвращается? Или как сказано в Священ­ном писании «все возвращается на круги своя».

 

  1. ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДЕЛЫ НАСТОЯЩЕГО

Интересен вопрос об определении протяженности настоящего. Какой отрезок времени мы можем отнести к настоящему, если в то же

Стр. 108

мгновение как нечто совершается, оно уже отходит в прошлое? И самое главное, чем можно аргументировать свои решения? В этом вопросе нам могут помочь нейрофизиологи. Только с помощью их экспериментов мы можем выяснить величину отрезка времени, за который мир все еще воспринимается целостным, но еще без привлечения механизмов памяти. Испытуемым проецировали на экран сначала одну половинку предмета (дом, яблоко и пр.), а потом с небольшой задержкой другую. Пока промежутки между кадрами были малы и не превышали 12-13 сек., предмет воспринимался как целое. Когда промежутки удлиняли более 13-15 сек., половинки оценивались как предметы по отдельности. Таким образом, усредненная длительность восприятия настоящего оказалась равна 12,5 сек.

С другой стороны, давно известна гарантированная частота не различения мелькания кадров—24 кадра в секунду. В принципе, это удвоенная величина средней границы неразличимости, равной 12 кадрам в сек. Если что-то мелькает чаще, то для нас оно невидимо. Итак, зримое настоящее простирается от десятой доли секунды (от неразличимости сменяющегося «кадра») до 12,5 секунд (до границ восприятия целостности образа) — это и есть диапазон ощущения настоящего.

Наш слух кажется более чувствительным к различению быстрой смены событий и его диапазон от 20 гцдо 16000 гц, но различение отдельного звука в потоке начинает теряться уже при 10 ударах в секунду, сливаясь в те тоны, которые мы называем звуками. То есть пределы возможности различения нашей нервной системой единичных событий в потоке остаются примерно одинаковыми, несмотря на разные каналы поступления информации. Эта минимальная величина, приблизительно равная 0,1 секунды, может быть названа «моментом» восприятия. С другой стороны, если звуки «отгремели», то след их образа в активности нервной системы сохраняется еще некоторое время, приблизительно равное сохранности зрительного образа.

А нужна ли нам большая чувствительность различения? Дж. Миллер экспериментальными исследованиями речедвижений показал, что максимальная скорость речевых мышц — 5 слогов в секунду (1 слог в 0,2 сек), а мышц кончика языка до 8,2 слога в секунду. Речь идет, конечно, не о произнесении слов. То есть наша предельная способность к артикуляции ниже нашей способности к различению составляющей 0,1 секунды. То есть человек различает все, что может сам произнести. Увеличение диапазона различения, наверно, привело бы к излишнему зашумлению каналов поступающей информации.

Многие вопросы, которые относятся к разнообразным пределам и границам возможностей реакции и интеллекта нормального человека, изучаются биохимиками, физиологами и нейрофизиологами, в част-

Стр. 109

ности. В частности существует большой вопрос — на каких клеточных механизмах мозга зиждется мысль человека. Многолетними исследованиями показано, что процесс обработки информации, в том числе и словесной, сопровождается многими закономерными изменениями. Но биохимические процессы, при всей их значимости для памяти, слишком медленны для поддержания мысли. Бесспорно, что мысль представлена в мозгу в виде динамики закодированных элементов. Замечены отчетливые нейрофизиологические корреляты высшей нервной деятельности человека в электрической активности нейронов его мозга [34, 35]. Однако «орешек» проблемы оказался весьма крепок. Даже при постоянно совершенствующейся компьютерной обработке данных, вопрос, что является эквивалентом слова в мозгу, пока не имеет однозначного ответа. В последние десятилетия многие глубокие исследователи стали сомневаться в том, что нейронная электрическая активность является непосредственным носителем информационных процессов. Она, безусловно, отражает их, но подобно тени. Главные же процессы, видимо, идут на квантовом уровне. Именно тогда мы можем видеть, то, что видим. То есть разнообразное выражение следов квантовых процессов, как в биоэлектрической, так и биохимической сфере [161]. Исследование же процессов мозга на квантовом уроне осложнено многими трудностями технического уровня. Вопросов в квантовой нейрофизиологии пока больше чем ответов. Однако незнание истинной природы электричества в XIX веке не было помехой, ни для установления многих законов электрического тока, ни для использования его на практике. Напротив, изучение интегральных свойств электричества позволило охарактеризовать его особенности и тем сузить область, способную объяснить эти характеристики.

 

  1. ЯЗЫК И МАГИЯ

В личном плане, время есть впечатления, оставляемые в нашей памяти последовательностью явлений. Отсюда его течение кажется нам неравномерным. Когда мы спим, мы почти теряем контроль над его течением, когда увлечены — тоже. В пещерах и закрытых пространствах человек тоже теряет точное ощущение времени. И чаще ему кажется, что прошло меньше времени, чем на самом деле. Утопая в памяти, события сортируются и видоизменяются, меняются и оценки времени. Итак, все оценивает и сортирует наш мозг. Вопрос о рамках времени (вечности или конечности) может появиться только после начала уяснения очередности событий, сопоставления их, оценок их масштаба. При размышлении видим, что любое измерение это есть исследование, углубляющее наши знания о предметах, которых оно касается.

Стр. 110

Наблюдая окружающую природу, человек быстро понял, что события можно делить на совершающиеся «до» и «после». На этом различении или связывании, собственно, заключается выработка условного рефлекса, как у человека, так и у животных. Среди многих замеченных событий, некоторые образовывали цепи зависимостей, другие оказывались независимыми, закономерность поведения третьих оставалась загадкой. Разумеется, прежде всего внимание человечества привлекли события периодические, чередующиеся. Наблюдая за сменой дня и ночи, сезонов года, человек обратил внимание на небосвод. Закономерность движения небесных светил по небосводу человек приметил более 30 тыс. лет назад, в палеолите. Уже охотник на мамонтов 10-15 тыс. лет назад чертил на костях мамонтов «лунные календари» и делал «жезлы», с лунками для вычислений дат календаря. К моменту начала производительного труда, то есть к IX-VII тыс. до н.э. человек уже имел богатый опыт оценки времени, а научившись пахать и сеять, сделал земледельческий календарь [311,185]. Уже строительство сооружений типа Стоунхенджа обнаруживают высокую точность ориентировки строений в пространстве, что было бы невозможно без знания вычислительной математики. Появляются островки цивилизации, возникает письменность. К сожалению, только с этого момента лингвисты начинают получать отрывочные сведения о языках, на которых говорили те, кто оставили нам эти записи. Как новые находки, так новые открытия, постоянно говорят нам о том, что в позднем палеолите человек имел более совершенные временные представления, и более совершенные строительные навыки, требующие знания основ математики, чем мы себе представляли. А это говорит только об одном — его устный язык был уже достаточно совершенен для выражения свободного разнообразия мысли.

Один из важнейших элементов, составляющих древние обряды — это магия. Магия это не волшебство, не сказочные колдуны и чародеи. Магия основана на многих наблюдениях и мыслях о наличии связи природных явлений, когда одно природное событие неизменно следует за другим. Об этом писал еще Фрейзер [305]. В основе магии лежит магия условного рефлекса. Однако, многие события действительно тесно связаны. Нередко следует лишь направить события в нужное русло, чтобы они осуществились. Конечно, события бывают редкие и частые, желанные и нежеланные. А вот какие силы могут направить к свершению нужные события — это и в реальной жизни знают лишь немногие посвященные. Следует охарактеризовать мага. Маг не волшебник, он мастер. В примитивных обществах, магия — одно из производственных орудий. Маг не упрашивает высшую силу, не ищет благорасположения, не унижается перед божеством. У мага нет сомнения, что одни события (причины) будут порождать другие (следствия). Маг—техник, он строго следует

Стр. 111

вилам и знаниям природных законов (как он их понимает). Поэтому его усилия могут быть не всегда успешны. Ведь если он только мастер, то его мастерство может быть несовершенным, или оспорено другим более могущественным магом, который преследует иные цели.

Но причем тут магия, если мы обсуждаем время и язык? Не уклонились ли мы от темы? Нет, не уклонились. Среди лингвистов одним из первых на магическую функцию языка обратил внимание Н. Я. Марр. Его выводы на богатом этнографическом славянском материале подтвердил этнограф Д. К. Зеленин [91, 93]. Зеленин выяснил, что магическая функция слов и магических текстов выявляется, прежде всего, в табу. Магическая сила слов заключена в четырех свойствах, усматриваемых за словом. Во-первых, слово использовалось как оберег. Звук слова защищал человека от зверей, демонов (отпугивал их) и всякого вредоносного воздействия. Сюда и поныне входят современные молитвы, песнопения и пр. вплоть до торжественных собраний коллектива с традиционными речами. Во вторых, оборотная сторона первого — заклинания, магия навлекающего воздействия (болезни, злые демоны и духи). Заклинания подкреплялись ритуалами с разными звуками и движениями. Отсюда происходят множество табу (не поминать имя черта, не поминать всуе имя Бога, и далее вплоть до современных примет, «правил» и здравиц на праздниках, свадьбах и т.д.) В силу магического значения, в первобытных обществах существовал запрет на употребление многих слов. «Табу» могло быть постоянным, временным, обстоятельственным или обрядовым. Отдельной строкой следует упомянуть возникновение на этой основе, внутри племени, языков женщин, мужчин, подростков. В третьих, как уже говорилось, неодолимость слова как воздействия — в суггестии. Для того чтобы подчинить человека, достаточно назвать приказ от имени Бога, президента, суда и пр. В-четвертых, слово как бы заменяет собой объекты и действия. Неназванное как бы не существует и наоборот. Следовательно, можно обмануть — заменить вещественные запреты на словесные. То есть, например, можно табу на употребление пищи, заменить на табу не упоминать именование пищи и этим разрешить ее есть. Под этот обманный принцип попадают все переименования и не именования. Переименованием, например, Петербурга в Ленинград мы пытались ввести табу на элементы прошлого, или запрещали упоминать имена деятелей прошлого и т.д. Как видим, практическая магия существует и поныне, просто ей подыскивают иное название и смысл (тоже в полном соответствии с магическими действиями).

Древняя пантомима, лежащая в основании языка, и заклинания нараспев были не веселыми песнями и танцами в свободное время, и не являлись выступлениями на публике по праздникам. Они были глубоко осмыслены и серьезны. Большинство обрядовых пантомим со-

Стр. 112

держали и содержат магический смысл. Глубина нашего нынешнего «цивилизованного» непонимания может быть показана одним анекдотическим примером. На просьбу туристов, приехавших в деревню к дикарям, станцевать им «Танец дождя», те недоумевали: «А зачем вам сейчас нужен дождь?».

Необходимость сохранять точную память о последовательности событий давно, еще до письменности, нашла свою форму выражения — «узелковое письмо». Его можно встретить у индейцев северной Америки, у инков (так назваемое «кипу», что значит—узел), было оно и в Прибалтике, у литовцев и латышей. Основной смысл в завязывании разноцветных или разнохарактерных узелков на последовательности нитей или на клубке, или веретене, в соответствии с ходом и характером событий. Вязали календари, записывали песни (прежде всего их ритм). Всякий, знавший правила такой записи, мог ее «прочитать», а записавшему это позволяло воспроизвести события или тексты достаточно полно и точно. С другой стороны на основе вязания всяких узлов строились магические заклинания, делались обереги. Неслучайно и письменность называли «вязью», а выражение «магия слова» не только образное выражение.

 

  1. ЗАКОНЫ И ЯЗЫК

Итак, мы пришли к выводу, что основа магии заложена в последовательности, порядке совершающихся событий. Но если европеец строит описание событий в своем языке, используя определенные правила последовательности и порядка, то построенные сходным образом язык и магия типологически вовсе не далеки друг от друга. Русский язык, даже по сравнению с латынью и древнегреческим, напротив, ушел в противоположную сторону. Он разорвал с навязываемой большинству языков условно-рефлекторной магией, выраженной в латинской поговорке: «После этого •— значит вследствие этого». Порядок слов и последовательность времен в предложении, имеющие огромное значение для выражения связи в романских языках, не важны в русском языке. Получаем важный вывод — языки европейцев, особенно романские, имеют больше склонности к отражению мистики и магии. Причем эти особенности не ослабли с ходом эволюции романских языков, а, напротив, потеряли остатки альтернативы. Русский же человек более защищен грамматикой языка от гипноза временной последовательности фактов. Возможно, в этом часть объяснения того, что для русского православия явление типа инквизиции не характерно. Как и во всем остальном, в этом видится, как преимущество русского подхода, так и его недостаток. Так, с одной стороны, русский исследователь легче понимает, что фактическая последовательность событий может не отражать реальной связи между ними.

Стр. 113

другой, в иных ситуациях, при наличии причинно-следственных связей в последовательности, этот же взгляд позволяет ему заблуждаться и спорить. Диктуемая грамматикой, большая «произвольность» в понимании причинно-следственных отношений не способствует единодушию мнений русских при обсуждении причин общих проблем. Долгие споры и упорные разночтения — типичная картина для русского общества.

Эта принципиальная разница подходов, навязываемая грамматикой, может отражаться и на системе юриспруденции. В Англии и США принято прецедентное право, по которому все случившееся соотносится не с формальным законом, а с наличной предысторией этого вопроса. Так, английский суд ищет сходные процессы в истории и выносит решения в соответствии с решениями, принятыми ранее по сходным делам. В такой ситуации решение иногда может быть принято на основании аналогичного судебного решения XVII века. В основе же российского права лежит «Римское право», где без привлечения исторических прецедентов за основу приняты обобщенные правовые нормы, с позиции которых и рассматривается дело. Следует сказать, что до принятия основ «Римского права» наша древняя юриспруденция, как бы критикуема она ни была, также носила характер сходный с «Римским правом» в главном. То есть в ней была принята вневременная судебная оценка. Во многих странах Европы «Римское право» в варианте «Кодекса Наполеона» восторжествовало лишь в XIX веке, после революционных событий во Франции. Но и эта революционность в области права была подготовлена длительной историей всеобщего увлечения и подражания античности и Риму, особенно в конце XVIII века. В западноевропейском искусстве возникли подражательные стили, так называемые «классицизм» и «ампир», а в науке продолжала царствовать латынь. Без этих предпосылок и социальных потрясений было бы трудно представить себе, как французская мысль, также основанная на упорядоченной грамматике, не знающей видовых категорий глагола и падежей, смогла бы преодолеть магию временной последовательности в юриспруденции. Ведь, несмотря на то, что американская конституция была сформирована под значительным влиянием французской и голландской, но в области правовых норм Америка до сих пор остается во власти английских юридических представлений.

 

  1. ОСОБЕННОСТИ ПОНИМАНИЯ ВРЕМЕНИ В ДРЕВНЕРУССКИХ ЛЕТОПИСЯХ

В русских летописях описаны не перемены, а события. В этом подходе заключена существенная особенность русского летописания, а через него и определенного образа мышления. Именно поэтому, описываемое начисто лишено как анализа, так и персонификации. Объек-

Стр. 114

тивизация летописных описаний достигается ликвидацией точек отсчета, а не просто отсутствием в них комментариев. Ведь если нет направления и логики в описании событий — то нет и взгляда, следовательно, и комментарии не нужны. Так, если писать событийно, по мере поступления новостей, а не тематически, то получится, что в прошлом году на Рязань напал крымский хан, потом осенью в Ярославле упал боярин с колокольни, а зимой в Москве сгорела пекарня и так далее. При такой системе фиксации событий неважно, кто и что записал, и даже что случилось. При отсутствии связи, какие нужны комментарии, кроме больших или меньших подробностей в описании? Очередность событий тут есть, но является ли она характеристикой времени? Рассудим.

Перемен нет в двух случаях. Первый случай понятный и обычный — когда все остается неизменным (прежняя картинка). Второй парадоксальный — когда все прежнее полностью сменилось (новая картинка). Время — мера движения, и его измеряют по связи событий, то есть по наследованию. Но, если в следующий миг уже ничего прежнего в исследуемом пространстве нет (то есть, нет никакого наследования прошлого), то и о времени мы ничего сказать не можем. Это подобно ситуации, когда человек заснул в одном месте, а проснулся в другом. Много ли прошло времени с того времени или мало. Где точки отсчета? Таким образом, как ни странно, но измерение времени связано с некоторым наследуемым постоянством. Когда есть некоторое постоянство бытования (хотя бы наблюдателя) — есть и время. А если никакого постоянства нет, и из прошлого момента ничего не наследуется в следующий миг, то как следует судить о времени? Эти рассуждения вплотную касаются тех, кто занимается вопросами космогонических теорий и проблемами физики микромира. В обоих этих направлениях абстрактные философские рассуждения обретают форму научных проблем. Получается, что измерение времени мерой движения и перемен, применимо лишь для эволюционирующих объектов, а не для катастрофических прыжков. Аллегорический образ, по которому революция рвет связь времен, оказывается не столь уж умозрительным.

В русских летописях описана только смена картинок событий, иногда они, волею времени, разворачиваются в некоторое последовательное действие, но наследование событий в них не обсуждается. Таким образом, все написанное в летописях не может соотноситься с прошлым, как с динамичным действием, а только как со статичным складом событий, упорядоченность которых выражается только как очередность поступления на склад. Очень важный вывод: русское прошлое уже здесь, в древнерусских летописях, выступает как категория вида, а не категория текущего времени! Такое понимание опережает грамматические перемены, которые завершатся только в конце XVI столетия, ведь лето-

Стр. 115

писи пишутся еще на архаичном языке, с временными построениями в грамматике! Таким образом, русский язык утвердил в грамматике то понимание времени, что уже наметилось в нелингвистическом отношении к нему в древнерусский период.

С этой точки зрения мышление западного человека можно обобщенно и образно охарактеризовать как «эволюционное», а русского человека как «революционное». «Революционное» оттого, что в русской голове очередность событий не закреплена определенной грамматической связью, и поэтому может быть легче подвергнута неоднократному пересмотру для выявления не временной, а усматриваемой связи. Революционное и потому, что мир движения квантуется в русском языке статичными понятиями, выраженными не глаголами, а существительными (резание, плавание), и переходы между ними скачкообразны и не имеют вектора перемен. Не в этом ли кроется «непредсказуемость» поведения русского человека, на которую очень часто жалуются на Западе?

В самом начале мы говорили о влиянии вырабатываемой модели мира на понимание времени. Именно в процессе понимания картины существенных закономерностей в мире, в конкретном языке формируются те или иные формы выражения временных характеристик. Поэтому разный характер выражения временных отношений в языке намекает на различие в понимании мироустройства. И если на примере языков «нецивилизованных» народов этот тезис продемонстрировать легко, то, находя различия в европейских языках, о нем забывают. Тем не менее, в полном соответствии с логикой, навязываемой языком, в размышлениях над смыслом жизни, западный человек обычно приходит к мысли, что главное — это сама жизнь в ее последовательности дней. Европейцу жизнь важна как процесс. Делая то же самое, русский человек обычно не приходит к этой мысли. Он ищет какое-то вневременное звено, идею или ценность, под знаком которой следует осмыслять жизнь и на нее равняться (цель в жизни). А без этого камертона, последовательность дней, даже безбедных и спокойных, кажется ему бесполезной и прошедшей зря. Русскому жизнь ценна не процессом, а вневременным смыслом.

Меж нами и европейцами есть аспекты разночтений и в отношении ко времени в вариантах христианской религии. Европейцу для полноты веры важен библейский порядок от Адама до Христа — кто, кого и когда родил, чем управлял. А в православии считается, что после появления «Нового завета», то есть после Христова искупления, ветхозаветная история для верующего потеряла первостепенное значение. Как видим, и тут отношение к прошлому, как предыстории, различно также как описанное отношение к жизни. У православных значение Ветхого завета практически сведено к минимуму, а у католиков это основное Писание, которое лежит в каждом номере гостиницы. В православии,

Стр. 116

более опирающемуся на Новый Завет, нет места времени — мир просто пребывает в ожидании Второго пришествия. А в католичестве очевиден библейский временной подход, где все вращается по кругу, и все преходяще. Такое мировосприятие нередко иллюстрировалось в европейском католическом средневековье картинами колеса времени и колеса Фортуны. Для православия образы колеса Фортуны не так характерны, но были распространены в светской литературе XVII-XVIII веков.

 

  1. ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ВЫВОДЫ И КОММЕНТАРИИ

Подводя итоги содержания двух глав, мы можем сделать ряд выводов. За время изучения языков мира накоплен большой опыт по их систематизации и типологии, выдвинуты теории по их происхождению. Исследованы абстрактные свойства и возможности языка, как потока информации, рассматривается многообразие языковых структур. В целом оказалось, что свойства языка сильно зависят не столько от теоретических возможностей избранной системы кодирования информационных сигналов, сколько от физиологических возможностей человека усвоить информацию и свободно пользоваться ею. То есть, характеристики физиологических каналов (зрение, слух), по которым проходит информация, оказались сравнительно невысокими, как по объему, так и по темпу пропускаемой информации. Однако конечный смысл пропускаемой информации в том, чтобы она была усвоена, запомнена и к ней был легкий доступ. В этом смысле наша память выступает как еще один последовательный информационный фильтр. Ввиду ряда ограничений, наложенных природой, человечество при формировании принципов языка оказалось в ситуации выбора. Необходимость запомнить большой и сложный объем информации потребовала определенных правил классификации и членения информации. Сложность правил составления знаков языка требовала упрощения правил операций с ними и наоборот. Людям пришлось выбирать степень подробности описания проявлений жизни, в зависимости от важности этих явлений для выживания данной общности людей. Эти особенности позволяют считать, что лучшего языка, превосходящего остальные по всем параметрам, нет (подобно тому, как в природе нет абстрактного лучше всего приспособленного животного). Прежде, чем производить сравнение, надо задать параметр, по которому мы будем сравнивать языки.

Кроме физиологических параметров, диктуемых языку свойствами наших анализаторов и свойствами нашей памяти, у него есть ряд особенностей психологического толка. Язык является инструментом установления смысловых связей и этим выбором связи ориентирует внимание на тех или иных сторонах действительности и навязывает способ членения мира.

Стр. 117

В результате, за семантической детерминированностью языка стоит определенная модель мира, построенная его носителями. Однако функциональная приспособленность языков, являясь положительным фактором в одном, накладывает ограничения в другом направлении, так как это свойства языка, а не данные от природы. Поэтому отображение тех или иных категорий времени и обстоятельств, как и их связь, имеют свои оценки в зависимости от конструкции языка.

Лингвистические особенности языков оказывают и нелингвистические следствия. Степень своеобразия словаря и маркировки связей в мире средствами грамматики определяет границы этносов, а также способствует или препятствует взаимному проникновению культур. Сложности или недостатки языковых категорий определенного языка возбуждают и направляют философскую мысль в поисках и определениях отношений в мире. Особенности языка могут способствовать или препятствовать той или иной социальной организации общества (на оси демократия — деспотизм), формам религиозного сознания (антропоморфизм — химерический зооморфизм).

Информационное, оценочное и побуждающее воздействие языка определяет его силу внушения. Суть такого воздействия заключается в некоторых физиологических и социо-психологических особенностях нашего восприятия. Во-первых, физиологическая реакция организма на сигнал лежит в основе жизни. Это определяет начальное внимание к речевой информации. Во-вторых, особенности памяти таковы, что в нее записываются все замеченные организмом события (оценочные вопросы вторичны). Это определяет роковой характер воздействия, которое не может быть вычеркнуто без следа. Общественная, коммуникативная значимость языка выражает векторный характер взаимодействия с остальными людьми (на оси приказ-повиновение). Для людей, мыслящих на данном языке, уклонение от понимания смысла речи невозможно. Следовательно, для того чтобы отвергнуть роковое словесное воздействие, направленное к нам, требуются значительные усилия по его неприятию. «Бронирование» же нашего сознания «независимым» индивидуальным самоубеждением — процесс сложный и опасный, как и всякое критическое обособление. В конечном счете, ни один человек в мире не стремится достичь полного индивидуального (а не корпоративного) отрицания, направленного на него словесного внушения. И, наконец, неоспорима связь между знанием языка и интеллектом, который полон противоречивых свойств. С одной стороны, интеллект обуславливается хорошим знанием языка, с другой, усиливает критическое осмысление действительности, создавая оборону внушению, с третьей, сам разрушает броню убежденности сомнением.

Обрисовав, таким образом, пространство, в котором бьется человеческая мысль, мы переходим к более частным вопросам с этой точки

Стр. 118

зрения — к вопросам формирования особенностей национального характера. Однако для рассмотрения такой темы очевиден недостаток привлечения одних только языковых особенностей, хотя многие особенности влияния неязыковых факторов так или иначе отражены в языке. Однако вопрос причин появления этих особенностей с неизбежностью требует выхода за рамки лингвистики. Понимание времени отражается на грамматической конструкции языка. А грамматическая конструкция языка подталкивает к выбору определенной правовой системы. В создавшихся рамках возникают особенности политических и юридических решений.

Охарактеризовав национальность как исторически сложившуюся устойчивую общность людей, возникшую на базе общности языка, территории и культуры, мы определили круг вопросов, которые необходимо рассмотреть. А именно рассмотрение выделенных вопросов во временной динамике (в истории). Следует рассмотреть влияние динамики географических особенностей территории обитания (климата и экологии) на процесс формирования языковых особенностей. Следует рассмотреть влияние динамики этнографических и физиологических особенностей, входящих в социум людей. Так, например, очевидны черты физиологической приспособленности негроидных национальностей к жизни в тропиках (цвет кожи, особенности обмена веществ, характер волосяного покрова и др). И с этим багажом можно подойти к анализу особенностей формирования психологии национальных черт и национального языка.

 

Список использованной литературы отдельно приложен к статье и доступен для скачивания.

Вложения

Поделиться

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *